– Не вижу в них ничего такого, – проворчал Пуаккар. – Он явно был гостем какой-то компании, а она не знала, что он остановился у кого-то по соседству, пока не встретила его в церкви. И случилось это ближе к концу его визита.
Но Леон лишь покачал головой в ответ.
– Летеритт вот уже долгие годы катится в пропасть. Так что своего нынешнего состояния он достиг отнюдь не за время, прошедшее с прошлого Рождества; следовательно, девять месяцев назад он должен был очень походить на себя нынешнего – то есть личность весьма неприглядную. Искренне вам признаюсь, он вызывает у меня сильнейшую антипатию, и потому я считаю делом чести заполучить эти письма.
Манфред задумчиво уставился на него.
– Едва ли они могут находиться у его банкиров, потому что у такого человека попросту нет банкира; в равной мере это относится и к возможным адвокатам, так как я думаю, он из тех субъектов, чье знакомство с законом начинается и заканчивается в уголовном суде. Полагаю, вы правы, Леон, – бумаги спрятаны в его комнате.
Гонсалес не стал терять времени. Уже ранним утром следующего дня он вновь появился на улице Уайтчерч, наблюдая за тем, как молочник поднимается на чердак, где в своей берлоге обитал Летеритт. Леон выждал, пока молочник скрылся из виду, но, несмотря на всю свою спешку, все равно опоздал. К тому времени как он прокрался на верхний этаж, молоко уже исчезло внутри квартиры, и лишь маленькая склянка с бесцветной жидкостью, похожей на сыворотку, осталась нетронутой.
На следующее утро Леон повторил попытку и вновь не преуспел.
На четвертую ночь, между часом и двумя, он сумел проникнуть в дом и бесшумно поднялся по лестнице. Дверь была заперта изнутри, но Гонсалесу удалось захватить кончик ключа узкими плоскогубцами, которые он принес с собой.
Из квартиры не донеслось ни звука, когда он отпер замок и мягко повернул ручку. Однако Леон забыл о засове.
На следующий день он пришел туда снова и осмотрел дом снаружи. Можно было, конечно, забраться в окно комнаты, но для этого ему бы понадобилась очень длинная лестница, и после недолгого совещания с Манфредом он отказался от такой идеи.
Однако Манфред высказал иное предположение:
– Почему бы не послать ему каблограмму, назначив встречу с вашей мисс Браун на вокзале Ливерпуль-стрит? Вы же знаете, как ее зовут?
Леон устало вздохнул:
– Я попытался провернуть этот трюк еще на второй день, пригласив маленького Лью Левисона, чтобы он вертанул Летеритта, едва только тот выйдет на улицу, на случай если он носит письма с собой.
– Под «вертанул» вы имеете в виду – обчистил его карманы? Я, знаете ли, не слежу за современным воровским жаргоном, – заявил Манфред. – Но в те дни, когда меня это действительно интересовало, мы говорили «жухнул».
– Ваши сведения устарели, Джордж; сейчас говорят «вертануть». Однако, разумеется, плут не пожелал выйти наружу. Если бы он задолжал за комнату, я бы подключил к этому делу брокеров; но он платит за нее вовремя. Он не нарушает закона и ведет относительно безупречный образ жизни – не считая, разумеется, того, что его можно привлечь за хранение опиума. Правда, толку от этого будет немного, поскольку полиция не горит желанием подключаться к нашей работе. – Он сокрушенно покачал головой. – Боюсь, я вынужден представить мисс Браун очень плохой отчет.
Но минуло еще несколько дней, прежде чем Леон действительно написал по оговоренному адресу, который, как он и подозревал, оказался лишь пересылочным ящиком в писчебумажном магазине, куда приходили письма до востребования.
Неделей позже суперинтендант[12] Медоуз, друживший с нашей троицей, явился получить консультацию у Манфреда по поводу фальшивого испанского паспорта, и, поскольку Манфред был настоящим экспертом в том, что касалось подделки документов, к тому же неистощимым кладезем историй об испанских преступниках, совещание затянулось далеко за полночь.
Леон, решив размяться, проводил Медоуза до Риджент-стрит, и вскоре разговор у них зашел о мистере Джоне Летеритте.
– О да, я хорошо его знаю. Два года назад я арестовал его по обвинению в мошенничестве, и он получил восемнадцать месяцев на выездной сессии Лондонского уголовного суда. Этот малый – настоящая паршивая овца, да к тому же еще и стукач. Это ведь он сдал Джо Бенталла, самого ловкого домушника нынешнего века. Джо получил десять лет, и я не хотел бы оказаться на месте этого парня, когда он выйдет на свободу!
Леон, вдруг заинтересовавшись отсидкой Летеритта, задал своему собеседнику один вопрос, а когда тот ответил, то сначала застыл на месте как громом пораженный, а потом согнулся пополам от беззвучного хохота.
– Не вижу здесь ничего смешного.
– Зато я вижу, – фыркнул Леон. – Каким же дураком я был! А ведь еще думал, будто разобрался в этом деле!
– Этот Летеритт вам для чего-нибудь нужен? Я знаю, где он обитает, – сказал Медоуз.
Но Леон лишь покачал головой в ответ.
– Нет, он мне не нужен, но мне бы очень хотелось провести минут десять в его комнате.
Медоуз моментально стал серьезным.
– Он-таки занялся шантажом, да? Я все думал, откуда же он берет деньги.
Однако Леон не стал просвещать его. Вернувшись на Керзон-стрит, он начал искать похожие дела, после чего самым тщательным образом принялся изучать топографическую карту шести графств, окружающих Лондон. Гонсалес последним лег в постель и первым проснулся, поскольку спал в передней части дома и услышал стук в дверь.
На улице шел сильный дождь, Леон поднял раму и выглянул наружу; ему показалось, будто в предрассветных сумерках он узнал суперинтенданта Медоуза. Мгновением позже он убедился, что зрение не обмануло его.
– Вы не могли бы спуститься? Мне нужно поговорить с вами.
Гонсалес накинул на себя домашний халат, сбежал вниз и отворил суперинтенданту дверь.
– Помните, давеча ночью мы с вами говорили о Летеритте? – спросил Медоуз, когда Леон пригласил его в небольшую приемную.
Голос полицейского начальника прозвучал явно недружелюбно, и он пристально всматривался в Леона.
– Да, помню.
– Вы, случайно, никуда не выходили минувшей ночью?
– Нет. А почему вы спрашиваете об этом?
И вновь он удостоился подозрительного взгляда.
– Потому что в половину второго ночи Летеритт был убит, а его комната подверглась тщательному обыску.
Леон во все глаза уставился на суперинтенданта.
– Убит? А вы уже взяли убийцу? – спросил он наконец.
– Нет, но возьмем непременно. Констебль видел, как он спускался по водосточной трубе. Очевидно, он проник в комнату Летеритта через окно, и тогда полиция решила обыскать весь дом. Им пришлось выломать дверь в комнату Летеритта, которого они и обнаружили мертвым в постели. По мнению судмедэксперта, его ударили фомкой по голове, и, хотя в обычных условиях подобная травма не могла привести к смерти, при его состоянии здоровья этого оказалось более чем достаточно. Констебль попытался догнать взломщика, но тому удалось затеряться в одном из маленьких переулков, коими изобилует эта часть города. Позже его заметил полисмен на Флит-стрит, когда преступник сидел за рулем небольшого авто, номерной знак которого был заляпан грязью.
– Его опознали?
– Нет еще. Зато он оставил на окне три отпечатка пальцев, и, поскольку в таких делах он явно не новичок, это почти то же самое, что непосредственное опознание. К нам обратилась городская сыскная полиция, но мы ничем не смогли им помочь, разве что сообщили некоторые подробности относительно прошлой жизни Летеритта. Кстати, я отправил им и ваши отпечатки. Надеюсь, вы не возражаете.
Леон широко улыбнулся.
– Ничуть! – заявил он.
После ухода офицера полиции он поднялся наверх, чтобы поделиться новостями с двумя своими друзьями.
Однако самое поразительное известие поступило, когда они сидели за столом и завтракали. Прибыл Медоуз. Они увидели, как ко входу подъехало его авто, и Пуаккар отправился вниз, чтобы впустить его. Суперинтендант вошел в маленькую комнату, и с первого взгляда стало ясно, что его буквально распирает от возбуждения.
