Вторую стрелу Лихт тоже переломила, больше от злости и боли, затем ее наконечник вылез из разорванной мышцы и раздробленной кости под полившийся из уст девы шепот. Под шепот же затянулась рана на ноге искательницы приключений, зарубцевалась также та, что на предплечье, и свернулся глубокий порез под левым ребром. Только на щеках девушки остались своего рода кровавые слезы…

Настала очередь остальных живых существ; к тому моменту Лихт полностью отошла от безумия. От прикосновений ее рук восемь лошадей, одна следом за другой, поднялись с земли. Те четыре коня, которых не тронула вода из-под дороги, потому что они потеряли своих седоков, вышли на зов Лихт из-за деревьев по сторонам тракта и смирно встали рядом.

Затем лошади пошли за девой к опушке, ибо бездумно доверились ей, вернее, особым лошадиным чутьем почувствовали, что искательница приключений больше не причинит им вреда. Кони самостоятельно выступили из леса, спустились к мосту над рекой, пересекли его в строгом порядке по двое в ряд и побрели по дороге к морскому горизонту с насыпью и городом. Лихт не понадобилось направлять их, потому что животные знали дорогу домой.

Только тогда Лихт осмотрела людей. Достаточно сказать, что возвращать к жизни мертвых стражей она не стала, но живым облегчила муки. Удостоверилась, что достаточно пищи и воды уцелело в их сумках, ранее навьюченных на лошадей, да сказала стражам идти своим ходом на юг, так как запад их отверг, а на восток уходит она. Сказав это, искательница приключений и вправду направилась дальше в лес, зашагала в сторону медленно наползавшей на небосвод темноты – если посмотреть вверх через еще проницаемый в том месте свод веток.

Скоро искательница приключений вспомнила, как ненавистен ей этот лес. Это не помешало ей, однако, отойдя от тракта подальше под деревья, без памяти рухнуть в жесткие и колючие кусты.

Чувства вернулись к Лихт достаточно быстро, чтобы никакое лесное зло не застало ее врасплох, беззащитной, и вот она уже шла по тракту, ища в звуках леса журчание ручья. Она помнила, что где-то здесь он выныривал из земли и тек вдоль дороги, чем скрашивал часы путешествия своей чистой холодной водой, которой в любой миг можно было умыться и напиться. Искательница приключений намеревалась пройти вдоль русла до сердца леса, где ручей вдруг прятался в подземную пещеру, будто запоздало пугался тяжелого сумрака чащи, – только там Лихт продолжила бы ступать по тракту.

Она любила воду, в любой форме, с любой концентрацией соли в ней. Будь то лесное озеро, ключ, река в поле или горной долине, а то и море да океан с необозримо далекими берегами, искательница приключений всегда радовалась им и, просто присутствуя рядом, исцелялась от их природной живительной силы. В то же время Лихт, однако, сторонилась стоячей воды, болот, так как в них вода гнила, служила рассадником вредоносных насекомых и растений, а то и существам гораздо более опасным, нередко – наделенным неким подобием людского разума.

Вскоре желанное журчание пробилось к ушам искательницы приключений, и дева пробралась на его тихий пока голос к руслу. Пошла вдоль текучей воды, редко отрывая от нее взгляд. Как и в прошлый раз, ручей оказался прекрасен в своей простоте, а ненавистный искательнице приключений лес вокруг него только усугубил ее чувство восхищения.

Как многие из деревни Лихт, глядя на воду, она могла прочесть, где та вода брала начало и куда держала путь. Могла заодно узнать, что думала живая жидкость о месте, в котором протекала, ну, или делала вид, что покоилась в берегах. Об этом ручье дева знала все, кроме его отношения к лесу, так как от некоторых знаний сознательно держалась подальше, в тайны этого леса не углублялась – уж слишком сильную нелюбовь он у нее вызывал.

С должным уважением Лихт подняла упавший в русло лист и положила у отыскавшегося тут же, рядом, муравейника. Согласно ее познаниям деревья в этом краю скупились ронять листву даже осенью, поэтому трудолюбиво разделанный на кусочки мясистый лист сослужит хорошую службу блюстителям лесной чистоты в их роскошных подземных хоромах.

Скоро даже для глаз искательницы приключений стало темно. Она присела на плешивый валун, извлекла из походного мешка палочку датрутницу, подожгла факел. Осмотрелась и пошла, выглядывая место для ночлега, кое спустя какое-то время усмотрела по тому берегу ручья. Пропорхала по мокрым камням, ступила на сухую землю и повторно скинула с плеч тяжелый мешок.

Лихт прислонила мешок к совершенно недружелюбному с виду дереву, великану, показалось, глубоко оскорбившемуся тем, что для мешка не нашлось лучшего места, чем у его ног. Искательница приключений смерила дерево взглядом и подшутила вслух, что на одну ночь узловатые ветви и бугристый ствол приютят совсем не то, что им хотелось бы приютить – если они вообще за свою долгую жизнь и баюкали когда-либо живое существо. Улыбнулась уголками рта своему высказыванию остроумному, за что тут же была наказана, ибо дерево с треском и кряхтением выдрало из земли ох, какие толстые корни, и всеми ветками замахнулось на нее.

В ответ в руках девы заиграл меч с зачарованной рудой в основании клинка. Дерево заворчало, повернулось и затопало в гущу леса. По дороге оно смело жалобно взвывший кустарник да развешало оплеухи огрызающимся великанам помоложе. Нескоро еще его топот потонул в листве толстой и мху мохнатом.

Искательница приключений вернула меч в ножны, поклонилась вслед сварливому чудищу и задумалась о мхе. Да, о мхе.

Кстати, о мхе же! Златовласка вышла к ручью, набрала с земли, коры, камней мха в изготовленную для таких целей почти герметичную коробочку. Отобрала мох жестко, только кустики с кровавым отливом подходили ей, встречающиеся гораздо реже, чем того хотели бы многие и многие врачеватели.

Какую бы неприязнь к лесу искательница приключений ни испытывала, она также хорошо знала, что его почва издавна славилась целебным плодородием. И по сей день, даже с недобрым лесом на себе, она сохранила эту силу. Только мало кто отваживался теперь посягать на плоды ее: это делали лишь те люди, кто был в силах сразиться, например, с ожившим взбешенным деревом – а деревья здесь на дух не переносили, когда в их царстве хозяйничал человек.

Но не стоит думать, что красный мох вопреки его цвету произрастал от крови погибших здесь травников и безнадежно заблудившихся путников. Нужный искательнице приключений вид питался так глубоко схоронившейся под землей медью, что разве что низкорослые люди с севера и могли только прорыть к ней шахты, а им позволяли разрабатывать рудоносные прииски лишь в одной их покрытой снегом стране. Посему редкие корешки мха ли самого иль растений, с которыми он сожительствовал, дотягивались до меди, впитывали порами ее магию и передавали наземной части, чтобы та стала жестче, сочнее, окрасилась в королевский алый цвет всему лесу напоказ.

Спустя неделю голодовки по воздуху мох превращался в высоко ценимый в лазаретах навар. Будучи введенным в кровь, он лечил несколько видов смертельных лихорадок, посему златовласка собиралась, раз уж представилась такая возможность, добыть карманные деньги, продав в одно из известных ей мест порцию пахучей массы, обещавшей сформироваться в ее мешке. Но в мешке ли? Вот в чем вопрос!

Потому что, пристроив походный мешок у ствола соседнего толстяка (но на этот раз не говоря никаких обидных слов), дева прямо из воздуха вынула подобие мешка спального с косолапой подушкой на пару, а следом – ужин из приправленных сухарей и легкого алкогольного напитка. Расстелила спальный мешок на безопасном от разведенного костра удалении, схрумкала парочку сухарей, запила душистой жидкостью из фляги, да и вернула оставшуюся пищу в напитанный тишиной воздух.

В том, что сделала искательница приключений, для нее дива не было никакого, а для тебя, уважаемый читатель, пускай побудет еще одним чудом, которое я, возможно, не раскрою. А может быть, раскрою, и гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.