…Домой он пришел минут через тридцать, включил телевизор и услышал здравицы в честь милиции от двух известных ведущих. Настроение у него было приподнятое…
* * *
А Варшава еще побродил по 17-й линии, изрядно продрог, разозлился, устав волноваться, и пошел навстречу Проблеме. Пройдя пару раз до Малого и обратно, начал было уже сетовать на кореша, но вдруг услышал характерный звук «канарейки». За ней с сигналом сирены проехала в сторону Донского переулка «скорая». Вор прибавил шагу, предчувствуя беду и не понимая, что же могло случиться? Почти добежав уже до подворотни, вор осторожно заглянул в нужный двор — перепутать было трудно из-за суеты, шума и мрачных отсветов мигалок. Так как зевак во дворе собралось с избытком, Варшава подошел вплотную к подъезду. Он никого ни о чем не спрашивал, лишь слушал, а люди наперебой делились версиями друг с другом. Если опустить живописные детали, то вырисовывалась следующая картина: в парадной убили женщину, а она сама (или, как версия — ее приятель) убила нападавшего. Варшава даже головой покрутил и решил, что ошибся, заподозрив недоброе, что надо идти дальше и искать Славу… Но тут он услышал, как поддатый дежурный опер кричит в газике в радиостанцию: — …Документы на Курлисова Вячеслава… Кур-ли-со-ва!!! «Константин» первая!.. С нашей земли… Женщина — Гороват Алла… «Григорий» первая… живет в этом же подъезде! …Какая разница, если установлены… Оба криминальные… Дай пару участковых!.. А у меня тоже праздник, между прочим!!! Даже два теперь праздника в парадной…
«Скорая» уехала через несколько минут. Потом приехала оперативная машина с пьяными в хлам по случаю Дня милиции куражливыми операми. Вор еще немного послушал, кто что говорит, и ушел со двора.
Он пошел, не контролируя себя, в сторону Смоленского кладбища. Мыслей не было, потому что все случившееся напоминало бред, галлюцинацию, сонный морок… Варшава понимал, что анализировать ему пока нечего — слишком много непоняток и слишком мало реальной информации…
Добредя до телефонной будки, вор стал звонить за десять копеек (двушки не нашлось) Артуру домой, но, набирая шестую цифру, вспомнил про праздник, и перезвонил на работу. На том конце трубку сняли, но Варшава свою повесил, так как по голосам и реву магнитофона понял, что в кабинете Тульского все уже «никакие».
Решив отложить разговор с Артуром на утро, вор пошел к себе домой. Он знал, что не будет спать всю ночь. Он шел и думал: как же так, и при чем здесь некая гражданка Гороват? Несколько версий он сразу же отбросил, потому что мысль об изнасиловании вызвала у него тошноту, а вариант неудачного разбоя — дерганье левого века. Варшава слишком хорошо знал Проблему…
Придя домой и заварив себе чифиря, вор позвонил нескольким своим корешам и стал ждать их. Шоковое отсутствие мыслей сменилось вдруг лихорадочной работой мозга: «Может, женщина тоже узнала этого шахматиста? Такие случайности… А если?!» Наконец до Варшавы дошло, он вскочил и забегал по квартире: «Господи, как же я сразу-то не подумал… Я же теперь его в лицо знаю… Мне жить еще лет тридцать да осталось… неужели за тридцать лет ни разу не встречу?! А ежели не встречу — как помирать-то? Убил — он!!! И женщину — он!!! Ничего… Чуть добавить информации… Должен встретить. Мы тоже не последние люди… Наверняка — он обоих… да! А молодой ведь, как в кино — культурный… Я заставлю его шахматные фигуры глотать!!! Белую пешечку, черную… Не сдохнет — станет от доски откусывать… мы же не звери — я ее маслом намажу… Ну, сука, тварь перхотная!..»
Варшава сам себе не врал, он уважал себя и страшно жаждал встречи, понимая, что раньше времени он на нее не попадет, но и не опоздает. Вор это знал. Он боялся пока сказать себе только то, что враг — умный, ловкий и не из их мира. Он вообще… непонятно, из какого мира… Пока только тень от него изменяет жизнь всех вокруг…
…Варшава говорил долго — у Артура успело пройти все похмелье, и голова начала болеть теперь уже от другого, Вору Тульский поверил сразу же — по интонации, по дергавшемуся кадыку, по чувству. Да и вообще, Варшава ему никогда не врал — хитрить, не договаривать чего-то мог, а врать — не врал.
Когда вор замолчал и устало снова расплескал остатки водки по стаканам, Артур шумно выдохнул, будто вынырнул из проруби, и спросил:
— А ты думаешь, что это тот… как его… Никита, кажется?.. Я лица-то его не помню теперь… Только улыбочку странноватенькую и глаза… Такие — неприятные… Я тебе говорить тогда не стал…
— Ничего я не думаю, — зыркнул Варшава воспаленными глазами. — Все, что знал — тебе рассказал, в деталях… Однако же по возрасту мальчонка этот аккурат тянет на того пионэра, что велосипед хотел… Глаза, говоришь? Вот и Славка, покойник, разглядел, что глаза у Шахматиста, как у слепого…
Тульский, не чокаясь, выпил во помин Проблемы и даже занюхивать не стал — водка глоталась, как вода, алкоголь мгновенно пережигался адреналином. Вор молчал, словно ждал чего-то от Артура — тот напряженно думал о чем-то, наконец, прервал тягостное молчание:
— Честно говоря, не знаю, что и сказать… Боюсь, опыта у меня не хватит сработать такое… Ужас какой-то загадочный…
— И по мне — загадочный, — кивнул Варшава. — Хотя я, ты знаешь, много случайного и заиндевевшего видывал… Но чтоб такое?!! Сыскать его надо, сынок, этого Шахматиста-Невидимку… Из-за этой гниды нет Славы — в лагере бы за Славку жулики и невинную душу на небеса уговорили… Да к тому же… Хлопчик-то этот навряд ли остановится в делах своих пакостных, на комбайнера переучиваться не пойдет… Чую я — не простой это парнишка. Кто — понять не могу, но не простой…
Артур потер лоб, пытаясь конкретизировать мысль, внезапно пришедшую ему в голову, потом глянул на вора, начал было уже говорить, но сглотнул слова.
— Ну, не менжуйся, опер! — рыкнул на него Варшава. — Ежели натумкал чего — выкладывай, обсосем!
Тульский осторожно начал:
— Я не знаю, как ты к этому относишься…
— Ну, говори, говори!
— А если поговорить с начальником ОУРа?
Вор аж голову вскинул:
— С Токаревым? Кому поговорить?
— Тебе, не мне же… Я все равно убедительную легенду не слеплю — откуда весь расклад знаю…
Варшава досадливо скривился, как от зубной боли:
— Ты че, парниша, сдурел?!
— Да ты погоди, не спеши…
— Сдурел, говорю? Мы с ним друг про друга знаем столько всякого… однако ж не выпивали… Как ты себе это представляешь? Он удивится, мягко говоря, да и мои не поймут…
Поняв, что при всем внешнем возмущении вор начал-таки размышлять над предложенным вариантом, Артур насел на него:
— А зачем об этой встрече по радио объявлять?
Варшава попытался дать Тульскому, азартно перегнувшемуся через стол, щелбан в лоб, но опер ловко увернулся.
— Да ты знаешь, как подобные встречи тайные называются? Я — вор! У нас, если узнают…
— Погоди, погоди, — выставил вперед ладони Артур. — Я тебе что предлагаю?
— Что?
— Просто поговорить.
— О чем?!
— О том, что случилось… Как ты это видишь. Ты же не информацию сдавать пойдешь…
— А я это вообще никак не вижу, — ворчливо и, в общем, нелогично, огрызнулся Варшава. Тульский понял, что зерно сомнений упало на благодатную почву, и продолжил убеждать:
— Однако, ночью не спал?
— Не спал.
— Значит, надо всем переговорить… Потому что в этой истории если кто и сможет что-то реальное сделать, так это Токарев. Я — по-честному — не вытяну… И еще… я могу его попросить… подготовлю позиции… у меня есть с ним отношения… думаю, он мое мнение учтет.
Вор помолчал, поскреб затылок, спросил уже спокойнее:
— А ты не молод, чтобы сам Токарев твои мнения учитывал?
Артур уверенно покачал головой:
— Поверь, была небольшая история… В общем, я могу.
Варшава, подперев щеку рукой, закрыл глаза так надолго, что казалось, будто он заснул. Тульский терпеливо ждал. Наконец, вор, так и не открывая глаз, пробурчал:
— Ладно, иди служить Родине, лейтенант. Старайся сажать только злых и гнилых. Я тебе перезвоню… скоро. Надо пожить малеха с ентими мыслями.