Литмир - Электронная Библиотека

Михаил Васильевич дернулся, но царь держал его за руку крепко.

– Изволь, государь, отпусти! Крест хочу сотворить.

Встал перед иконой Спаса, перекрестился.

– Гонцов Ляпунова, которые привезли его бесовское письмо, я, государь, под стражей держал. А что тебя не известил об измене рязанца, так не хотел лишнего раздора. О Сергиевом монастыре думал, о Москве… Тут Сапега нагрянул, забыл я про Ляпунова.

– Слава Богу! Верю тебе, Миша. Снял камень с души моей. – Слезы полились из глаз царя. – Я сам вижу, что немощен. Не любят меня, хоть умри за них, не любят.

– Счастья у тебя, государь, и впрямь нет, – согласился простодушно Михаил Васильевич. – Без счастья царя и царство в вечной немочи…

– Я уж думал об этом. Жену жалко, Марью Петровну. Давно бы постригся.

– Зачем тебе, Василий Иванович, в чернецы?! Отрекись от венца да и живи знаменитым боярином припеваючи. Как Мстиславский живет. Бог даст, еще и детишки пойдут…

У Василия Ивановича один глаз слезой мутной задернуло, а другой, как стеклянный, застыл.

– Добрый ты, Миша! Вон ты какой великан! У тебя и сердце большое. – Царь улыбался нежно, отцовски. – Спасибо тебе, что жалеешь. Старичок я, Миша, печальник-старичок.

Князь Михаил Васильевич спохватился:

– Жалею тебя, великий государь, как отца родного пожалел бы. Рано тебе в старики. Дозволь служить тебе, помазаннику Божию, заступнику веры православной.

– Ты верь мне, князь! Я тебя в обиду не дам. Ты – надежда народа, но ты и моя надежда. Повернусь кругом, в чьи руки царство передать – одного тебя вижу. Да будет сия тайна меж нами.

Снял с себя золотой крестик, хотел надеть на племянника, но цепочка оказалась мала.

– Спасибо, государь. Цепочку я другую найду.

Уходил Скопин от Василия Ивановича с легким сердцем. Единственное облачко, стоявшее между ним и царем, развеялось.

Ах, Михайла Васильевич! Михайла Васильевич! С малолетства при дворе. Если царь возвысил до самого себя, до тайны своей – спасай жизнь свою! Если царь выспросил, выпытал правду о себе – спасай жизнь свою! Если же сверх того царем обещано само царство – спасай жизнь свою, ибо дни твои сочтены!

86

В Калугу от Станислава Мнишка приехал юный пан Борзецкий, поклявшийся и в стане короля служить Марине Юрьевне. Брат писал: дела Сигизмунда в самом плачевном состоянии. Казна у него пуста. За деньгами приезжал из Волока Ламского Зборовский. Король дал ему сто тысяч злотых для двух тысяч гусар, которых он берет на свою службу. Остальное войско пусть возвращается к осиротелым без хозяина домам. Деньги потребовали лифляндцы для войны со шведами. Король дал им только половину. Сенат до сих пор не одобряет осады Смоленска. Осада более разорительна для Польши, чем для русских. Сигизмунд посылал в Москву, к боярам, запорожского атамана Слизня, но царские воеводы задержали его в Можайске. Лучшего времени, чтобы начать с королем переговоры, не будет…

Марина Юрьевна с нетерпением ожидала царственного супруга, который уехал на реку Угру в новый табор бывших тушинцев. Повез пятьдесят тысяч злотых жалованья. И, словно подогревая ее нетерпение, прибыл человек из Москвы: князя Скопина-Шуйского отравили на пиру царева брата Дмитрия Ивановича, Скопин поболел-поболел да помер. Такой был великан и богатырь, в гробу не поместился, пришлось гроб разорить и надставить.

Кому неясно – смерть Скопина прибавит смелости королю и ободрит королевских маршалов. Ждать возвращения Вора, пировавшего с казаками, – упустить время, упустить драгоценную возможность вернуть расположение короля.

Марина Юрьевна на свой страх и риск известила брата: Вор желает королевских милостей и покровительства, но первого шага к возобновлению отношений ждет от короля.

Змея, сбрасывая змеиную шкуру, может быть, и питает надежду возродиться в ином обличье – не в змеином. Так и Россия. С приходом в Москву светлого воина князя Михаила Васильевича уверовала: погибель отступила, ибо пришел конец Лжи. Змея тушинского табора уползла, а старая кожа ее сгорела в пламени. Сгорела, да не вся, кусок выползня царь Шуйский на груди своей спрятал. И все увидели, что из старой, из змеиной шкуры с гадючьими черными пятнами выползла новая змея, новая Ложь, блистающая на солнце узорами черными, сокровенными, как письмена дьявола. Черное тоже блестит. Не сразу и поймешь, что черно. Царь Василий Иванович, поплакав о Скопине, по Москве верхом ездил, готовил рати на короля. Воеводу долго не искали – пожаловали в спасители царства Дмитрия Ивановича, среднего брата государя. Рать собралась большая, в сорок тысяч храбрецов, да еще было восемь тысяч шведов. Да в поле ходил, вытаптывая тушинские гнезда, шеститысячный отряд Григория Валуева.

Солнце теплей, война жарче. Воевали на Московской земле, под Смоленском, в Северской земле. Запорожцы взяли Стародуб, да не поживились. Стародубцы сражались сколько могли, а когда стало невмочь, зажгли свой город и сгорели в нем.

Новгород-Северский присягнул королевичу Владиславу, Чернигов сражался, да не устоял. Не сдавалась Белая. Переходил из рук в руки Ржев. Поговаривали, что защитники Смоленска дрогнули. Шеин будто бы хотел открыть ворота, но архиепископ Сергий при всем народе положил на паперть свой пастырский посох, снял облачение и взял у воина меч.

– Умру, защищая храм Божий, но не допущу, будучи жив, врага на святые ступени.

Народ восприял от духовного пламени пастыря, и дух народа стал каменной стеной.

Тушинцы метались. Зборовский, будучи на Угре, объявил, что служит королю. Пришел под Смоленск Сапега. Ловкий Заруцкий уже давно пресмыкался перед вельможами короля, но ласки королевской не удостоился. Другое дело касимовский хан Ураз-Махмет. Король Сигизмунд почтил его первым местом среди сенаторов. Хан купался в почете с тем легким счастьем, какое испытывают дети, топая по дождевым теплым лужам. Но и у него в сердце был коготок. Его семья: мать, жена, сын, – спасаясь от шаек бродяг, укрылась в Калуге. Защита у них была надежная – Урак-мурза, но сам-то Урак-мурза был телохранителем Вора.

Освободился наконец Суздаль. Жестокий Лисовский, уходя на запад, сжег Калязин, вырезал многие села. У короля ему показаться было нельзя: Сигизмунд обещал предать его казни за прежние оскорбления королевского имени, за буйства и убийства в отечестве. Лисовский избрал для кормления своей шайки Великие Луки.

Вор привел с Угры тысячу поляков да пять тысяч казацкого войска.

– Мои силы растут, – похвалялся он Марине Юрьевне.

А тут еще приехал из Рязани племянник Прокопия Ляпунова с удивительным известием. Рязань отложилась от Шуйского. Сам Прокопий вышел перед рязанцами, назвал князя Дмитрия Ивановича Шуйского отравителем Скопина по наущению царя Василия Ивановича.

– Долго ли будем служить злодею и злодействам? – спросил Ляпунов рязанцев. – Я сию ношу с себя скидываю и прошу весь народ русский спасти себя от погибели, освободить престол от змеиного племени Шуйских.

– В Рязанской земле, – рассказывал Вору посланец Ляпунова, – один Зарайск, где воеводой князь Пожарский, пес царского венца, остался у Шуйского. Мой дядя зовет соединить силы, идти к Москве и свести злодея с престола.

– Какой подарок! – ликовал Вор. – Если Ляпунов со мной, то вся Россия снова пожелает меня.

– Не подурей от радости, – посоветовал царю шут Кошелев.

Был бит за совет, взрыдывал по-кошачьи, лаял собакой. А через день-другой, как собака, кидался на людей сам Вор.

Иосифов монастырь под Волоком Ламским сдался воеводе Валуеву и генералу Горну. Сложили оружие немцы. Поляки и казаки бились, но из полутора тысяч Руцкого и Мархоцкого спаслись и прибежали в Калугу только три сотни.

– Всех немцев утопить! – хрипел, потеряв голос, Вор. Немецких солдат хватали и действительно топили. Пришли и за фрейлинами царицы. Она бросилась к Шаховскому.

– Князь, упросите царя сменить гнев на милость. Если не смеете сказать о сути своего прошения, умолите государя прийти ко мне. Я должна сообщить ему весьма важное, то, что его обрадует.

104
{"b":"594522","o":1}