Перед группой высоких квадратных крупноблочных жилых домов он еще раз попытался решить проблему мирным путем.
— Давай договоримся. Ты свободна. Мы друг друга не знаем. Уходи за пределы будней[59]. Мир велик…
Он показал рукой на темные контуры холмов на горизонте. Но коза не поняла — или не захотела понять: она упорно стояла на месте и под конец протестующе заблеяла.
Тогда Пекар, в неожиданном помутнении рассудка, дал ей пинка. Но тут же пожалел об этом — и будет жалеть до конца дней! И обнял ее голову. Он был растроган, глаза у него подернулись слезой. Такой уж он человек, заблуждающийся, резкий, но справедливый.
В квартире Пекаров царит ночной покой, только в тех местах, которые принято называть коммунальными удобствами, время от времени что-то скрипнет, да с кухни доносится аппетитный запах гуляша. В кладовке на полке тихонько мурлыкает толстый «кнедлик», пышный, как ангорская кошка. Пекар входит в переднюю на цыпочках, тщетно ожидая такого же поведения от козы.
Напрасно он втолковывал ей перед дверью принципы поведения и общежития в ночной кооперативной квартире «два плюс один», иными словами, две комнаты и кухня. Коза кивала, кивала головой в знак согласия, не сразу же за порогом начала вести себя наподобие ночных собутыльников Пекара. Она как дома расположилась в передней на болгарском коврике и со смаком начала жевать домашние туфли с помпонами, попробовала все пальто на вешалке, помяла зубами со знанием дела, как портной.
Пекар пытался ее унять, прося не шуметь и не проказничать, дескать, она не у себя дома. Некоторое время в безмолвной борьбе они тянули каждый к себе плащ болонья. Тогда он на всякий случай спрятал все пальто в шкаф, а коза наблюдала за его действиями взглядом, свидетельствующим о нелестной оценке скупых хозяев дома. На морде у нее играла презрительная усмешка.
Эта ироническая усмешка показалась ему обидной: никто не смеет подозревать его в мещанстве, он не посвящал свою жизнь накопительству.
Он предложил ей увядшие цветы из вазы.
— Сожри все, на, бери, бери! Они из нашего сада. Скоро там зацветут хризантемы.
Принес ей из кладовки лавровый лист, выковырнутый среди пряностей, предлагал ей даже горький перчик. Открыл большую банку огурчиков, один съел сам, второй порезал ломтиками на блюдечко.
— На, съешь малосольный огурчик, на опохмелку лучше нет. Рыбку мы тоже мариновали, но она еще не дошла, придется тебе подождать до зимы. Бери, будь как дома. Некоторые маринуют огурцы, но мы делаем только такие, по своему рецепту.
Малосольный огурец ей не понравился, на герань она фыркнула, с аспарагуса отщипнула крохотный кусочек, Что теперь делать?
— Вот так гостья, — вздохнул Пекар, потом пошутил: — Знаю я, всего, мол, было вдоволь, только плохо угощали. Пошла к черту!
Некоторое время он раздумывал, надо ли ей объяснять, где ванная и уборная. Потом еще раз попросил ее быть паинькой и, приложив указательный палец к губам, вошел в спальню к жене.
Эльвира Пекарова перевернулась на другой бок и в полусне пробормотала обязательное причитание, скорее смиренное, нежели агрессивное.
— Опять заявился с бутылкой в обнимку.
Некоторые умеют таким вот эпическим тоном повествовать о самых ужасных событиях своей жизни: родителей, мол, сожрал медведь, братишки и сестренки сорвались с утеса, бабушка эмигрировала в ЮАР, а муженек, ко всему прочему, приходя домой, не переобувается в шлепанцы. С удовлетворением коллекционера они нанизывают на нить разговора трагические бусинки в том порядке, в каком их приобрели, и дефицит помидоров соседствует у них с операцией аппендицита. Именно так вздохнула Эльвира, сказав, что Карол, мол, опять явился «с бутылкой в обнимку», иными словами, пьяным в стельку.
— Вовсе не с бутылкой! — педантично уточнил Пекар, как и она, поборник правды. — Я привел козу.
— Молчи, ничего мне не говори… Ох и жизнь у меня… — простонала Эльвира.
— Козу я привел, козу, — продолжал упорствовать Карол. — Ты же всегда говорила, что надо нести в дом, а не из дома.
— Боже, он еще будет спорить… — продолжала жена элегически, но тут же осеклась: что-то было не так. — Кожух? Какой еще кожух? Откуда?
— Саанская…
Вот смех-то, подумал Пекар, отличная хохма, таких и в «Рогаче»[60] не вычитаешь: супружница и во сне думает только о дубленке.
— Где деньги взял? Премиальные пропил! Представляю, что тебе подсунули. Какую-нибудь негодь! Ну-ка, где она? Ведь от тебя путного не дождешься!
Из передней послышалось робкое блеяние. Карол попытался заглушить его кашлем.
— Не кашляй, как шакал Табаки! Кто-то ходит в передней! Кого из своих распрекрасных собутыльников ты приволок? Дверь-то хоть запер?
На все вопросы Пекар отрицательно мотал головой, но Эльвира, не обращая на это внимания, резко поднялась и с книгой «Унесенные ветром» («Север против Юга»)[61], которую она читала, подошла к двери. Резким движением распахнула.
— Есть здесь кто? Выходи, все равно вижу! Йозеф, зови Мишо и остальных.
— Ты что, я — Карол… — начал было Пекар и запнулся, поняв, что жена использует против незваного гостя трюк, почерпнутый из радиопьес, который называется «создание иллюзии толпы».
Вслед за тем в передней зажегся свет. Пекар затаил дыхание: за все годы супружества эта выходка была, пожалуй, самой дерзкой.
Вместо ожидаемого вопля отчаяния и падения тела на несколько мгновений воцарилась тишина, да такая, что и запах сегединского гуляша встал по стойке «смирно», и «кнедлик» в кладовке свернулся в клубок.
О женщинах домовитых, пышных и добрых после такого вот непривлекательного вступления писать живо, и в особенности несхематично, дело трудное. А если у этой женщины к тому же старомодное имя — Эльвира… Что и говорить, роман тю-тю, хоть начинай сначала.
Эльвира — женщина опытная и эмансипированная, она любит развлечься, иногда выкурить сигаретку и выпить рюмку-другую, любит музыку, и, может быть, поэтому Карол в шутку зовет ее Элвис, как пресловутого Пресли. Она покупает долгоиграющие пластинки лучших певцов поп-музыки, и еще никто не видел ее ожидающей по вечерам супруга со скалкой в руках, хотя откуда скалка, она даже песочное тесто покупает в полуфабрикатах. Если нет крайней необходимости или чего-то из ряда вон выходящего, она никогда не унизится до скандалов и сцен.
Эльвира вернулась в спальню молча, положила «Унесенные ветром» («Север против Юга») на тумбочку и, только сев на край кровати, сухо заключила:
— Господи, настоящая живая коза.
Вы еще помните? Сколько бед! Родители, медведь, бабушка в эмиграции, а сейчас еще и живая коза.
— Видишь, а ты подумала, что я пьяный! — попытался успокоить ее Пекар, хотя чувствовал зыбкость подобного аргумента.
Над спящим микрорайоном певуче, как серенада, звучит блеяние козы. Оно льется из единственного освещенного окна на первом этаже пятнадцатиэтажного панельного дома, но после каждого нового «бе-е-е» зажигаются все новые и новые окна. Микрорайон бормочет как медведь, потревоженный во время зимней спячки.
Эльвира сидит на коврике с болгарским народным узором возле козы, ликующий Пекар принес из кухни блюдечко молока. Но и за этот поступок не удостоился одобрения.
— Вот умник! Ты слышал когда-нибудь о каннибализме?
— Ага. — Пекар смотрит на молоко. — Разве?
Он пробормотал что-то про эксперимент и унес блюдечко на кухню. Часы пробили три, все окна уже освещены, микрорайон раздраженно ворчит.
— Напилась-наелась, чего же тебе еще нужно от жизни? — уже сотый раз спрашивает Пекарова. — Другим этого хватает!
— Может, она страдает бессонницей! — теоретизирует Пекар. — Или в ней заговорили первобытные инстинкты!
— Это в тебе заговорили первобытные инстинкты, когда сегодня ты потащился в пивную! — не преминула подвергнуть сомнению его аргументы Эльвира.
— Постой, я тебе объясню. Она зовет своих счастливых свободных саанских сестриц. Светит луна, полнолунье…