Конечно, я все еще думаю об отце. То, что он сделал с матерью, – неправильно. Но убийство двух охранников ради побега из тюрьмы – непростительно. Однако какая-то часть меня, крошечная, не больше крупинки пыльцы с единственного цветка на единственном стебельке болотной травы, та малюсенькая часть, которая навсегда останется пятилетней девочкой с двумя косичками, боготворившей отца, радовалась, что папа снова на свободе. Он провел в тюрьме тринадцать лет. Ему было тридцать пять, когда он похитил маму, сорок девять, когда покинул свое болото, пятьдесят один, когда его поймали и осудили два года спустя. В этом ноябре ему исполнится шестьдесят шесть. В Мичигане нет смертной казни, но когда я думаю о том, что отец снова окажется в тюрьме на ближайшие десять, двенадцать или даже тридцать лет и проживет при этом так долго, как его собственный отец, то мне кажется, что лучше бы его казнили.
После того как мы покинули болото, все ожидали, что я возненавижу отца за то, что он сделал с мамой. И я ненавидела. И сейчас ненавижу. Но, кроме того, мне было очень его жаль. Он всего лишь хотел иметь жену. Однако ни одна женщина в здравом уме не согласилась бы жить с ним на той ферме. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения – что еще ему оставалось делать? Отец был психически больным и отчаянно ущербным человеком, корни которого настолько глубоко ушли в индейскую глушь, что он просто не смог бы устоять перед соблазном похитить мою маму, даже если бы захотел. Психиатры, как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, сошлись в диагнозе: антисоциальное расстройство личности. Хотя адвокат пытался смягчить приговор и утверждал, что болезнь стала следствием черепно-мозговой травмы, которую он получил в детстве после многократных ударов по голове.
Но я была ребенком. И любила своего папу. Джейкоб Холбрук, которого я знала, был умным, веселым, терпеливым и добрым человеком. Он заботился обо мне, одевал, кормил, учил всему, что могло помочь мне не только выживать на болоте, но и процветать. Кроме того, речь идет о событиях, в результате которых я появилась на свет, так что разве честно будет говорить, что я о них жалею?
В последний раз я видела отца, когда он, шаркая, вошел в зал суда округа Маркетт в наручниках и кандалах на лодыжках, чтобы вскоре оказаться за решеткой с тысячей других мужчин. Я не присутствовала на рассмотрении его дела. Мои показания были признаны ненадежными в силу моего юного возраста и воспитания, а кроме того, ненужными, потому что моя мать предоставила обвинению доказательства, которых хватило бы, чтобы упечь моего отца за решетку на дюжину пожизненных сроков. Но родители моей матери все же привезли меня из Ньюберри в тот день, когда папа был осужден. Думаю, они надеялись, что, увидев, как он получает по заслугам за то, что сделал с их дочерью, я возненавижу его так же сильно, как они. В тот же день я впервые встретила своих дедушку и бабушку по отцовской линии. Представьте себе мое удивление, когда я узнала, что мать человека, которого я всегда считала чистокровным оджибве, была белокожей блондинкой.
С того дня я проезжала мимо тюрьмы округа Маркетт по меньшей мере раз сто. Каждый раз, когда возила Мэри к специалисту, или обеих девочек по магазинам, или когда мы выбирались в город, чтобы посмотреть фильм в кинотеатре. Саму тюрьму не разглядишь со стороны шоссе. Все, что видят прохожие, – это извилистая дорогая, обрамленная старой каменной оградкой. Она похожа на въезд в старинное поместье и вьется между деревьями в сторону скалистого откоса, с которого открывается широкий вид на залив. Здания из песчаника, принадлежащие государству, находятся в реестре исторических памятников и датируются тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом, когда была открыта местная тюрьма. Максимально охраняемое крыло, где содержался мой отец, состоит из шести этажей, в нем пять одиночных камер. Оно окружено двадцатифутовой каменной стеной и трехметровой изгородью из колючей проволоки. Периметр контролируют восемь башен, откуда легко вести огонь. Пять из них снабжены камерами, позволяющими следить за передвижениями внутри жилых блоков. Во всяком случае, так описывает это место Википедия. Внутри я никогда не бывала. Однажды я осмотрела тюрьму с помощью карт «Гугла», но тогда во дворе не было заключенных.
А теперь тюремное население стало меньше на одного человека. Это означает, что через несколько минут мне придется рассказать мужу правду, только правду и ничего, кроме правды, о том, кто я и в каких условиях жила с самого рождения, и да поможет мне Бог.
Рэмбо лает, как по команде, предупреждая меня. Через секунду свет фар облизывает двор и растекается по мере того, как внедорожник въезжает на парковку. Это не «чероки» Стивена. У этой машины на крыше установлены дополнительные фары, а на двери виднеется логотип полиции штата. На долю секунды я позволяю себе поверить в то, что смогу ответить на все вопросы офицеров и отделаться от них прежде, чем Стивен вернется домой. Но затем я замечаю «чероки» Стивена прямо за полицейской машиной. Внутреннее освещение в обоих автомобилях зажигается одновременно. Я вижу, как замешательство на лице Стивена превращается в панику, когда он видит полицейских в форме. Он бежит ко мне по двору:
– Хелена! Ты в порядке? А девочки? Что случилось? У вас все хорошо?
– Все в порядке.
Я приказываю Рэмбо оставаться на месте и спускаюсь с крыльца навстречу Стивену как раз в тот момент, когда к нам приближаются полицейские.
– Хелена Пеллетье? – спрашивает главный из них.
Он молод. Почти мой ровесник. Его напарник выглядит еще моложе. Мне становится интересно, сколько человек они уже успели опросить. Сколько жизней успели разрушить их вопросы. Я киваю и тянусь к руке Стивена.
– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем отце Джейкобе Холбруке.
Стивен резко оборачивается.
– Твоем от… Хелена, что происходит? Я не понимаю. Этот сбежавший заключенный, он что, твой отец?
Я киваю еще раз. Надеюсь, что Стивен расценит этот жест как извинение и признание. «Да, Джейкоб Холбрук – мой отец, да, я лгала тебе с первого дня нашей встречи, да, в моих венах и венах наших с тобой дочерей течет кровь преступника. Прости меня. Прости, что тебе пришлось узнать об этом вот так. Прости, что я не сказала тебе раньше. Прости. Прости. Прости».
Темно. Лицо Стивена в тени. Мне трудно понять, о чем он думает, пока медленно переводит взгляд с меня на офицеров и обратно.
– Пойдем внутрь, – наконец говорит он. Но не мне, а им. Он выпускает мою руку и ведет офицеров на веранду, а затем в дом.
Вот так и рухнули стены моей тщательно выстроенной новой жизни.
4
Офицеры полиции штата Мичиган сидят на разных концах дивана в нашей гостиной. Они похожи на голубую подставку для книг. Одинаковая форма, один и тот же возраст, рост, волосы тоже похожи. Фуражки они вежливо положили на подушки в центре дивана, а сами сидят, задрав колени, потому что Стивен мужчина невысокий и диван тоже довольно низкий. Здесь они почему-то выглядят крупнее, чем во дворе, и кажутся более устрашающими, как будто сила, которую излучает их форма, делает их мощнее физически. Или это сама гостиная в их присутствии кажется меньше, потому что мы редко принимаем гостей. Пригласив их в дом, Стивен сразу же предложил им кофе. Офицеры отказались, и меня это радует. Я уж точно не стала бы делать ничего, что заставило бы их задержаться.
Стивен сидит на краю кресла рядом с диваном, прямо как птица, готовая в любой момент упорхнуть. Его правая нога подергивается, и, судя по выражению его лица, он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я сижу на единственном свободном стуле в противоположном конце комнаты. От меня не ускользнул тот факт, что мы с мужем оказались так далеко друг от друга, как только возможно в этом помещении. И другой факт: с тех пор как Стивен пригласил полицейских в наш дом, он изо всех сил старается смотреть куда угодно, лишь бы не на меня.