— Ну, не знаю, — ответил я и постоял несколько мгновений неподвижно, словно оцепенев от боли, потом сказал: — Пожалуйста, сходите. Во всяком случае, надо попытаться…
— Хорошо. — согласился господин, — я потороплюсь.
Во время этот разговора коршун спокойно слушал и смотрел то на меня, то на господина. Тут я увидел, что он все понял; он взлетел, потом резко откинулся назад, чтобы сильнее размахнуться, и, словно метатель копья, глубоко всадил мне в рот свой клюв. Падая навзничь, я почувствовал, что свободен и что в моей крови, залившей все глубины и затопившей все берега, коршун безвозвратно захлебнулся.
Прогулка в горы
— Не знаю, — воскликнул я беззвучно, — я же не знаю. Раз никто не идет, так никто и не идет. Я никому не сделал зла, мне никто не сделал зла, но помочь мне никто не хочет. Никто, никто. Ну и подумаешь. Только вот никто не поможет мне, а то эти Никто–Никто были бы даже очень приятны. Я бы очень охотно — почему нет? — совершил прогулку в компании таких Никто–Никто. Разумеется, в горы, куда же еще? Сколько их, и все они прижимаются друг другу, сколько рук, и все они переплелись, схватились вместе, сколько ног, и все они топчутся вплотную одна к другой. Само собой, все во фраках. Вот так мы и идем. Ветер пробирается всюду, где только между нами осталась щелочка. В горах дышится так свободно! Удивительно еще, что мы не поем.
Ночью
Погрузиться в ночь, как порою, опустив голову, погружаешься в мысли, — вот так быть всем существом, погруженным в ночь. Вокруг тебя спят люди. Маленькая комедия, невинный самообман, будто они спят в домах, на прочных кроватях, под прочной крышей, вытянувшись или поджав колени на матрацах, пол простынями, под одеялами; а на самом деле все они оказались вместе, как были некогда вместе, и потом опять, в пустынной местности, в лагере под открытым небом, неисчислимое множество людей, целая армия, целый народ, — над ними холодное небо, под ними холодная земля, они спят там, где стояли, ничком, положив голову на локоть, спокойно дыша. А ты бодрствуешь, ты один из стражей и, чтобы увидеть другого, размахиваешь горящей головешкой, взятой из кучи хвороста рядом с тобой. Отчего же ты бодрствуешь? Но ведь сказано, что кто–то должен быть на страже. Бодрствовать кто–то должен.
Трудное путешествие Франца Кафки в Россию
Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа. Иоанн 3,8
Первая книга Франца Кафки в русском переводе вышла в 1965 году. Так он впервые оказался в России, через сорок лет после своей смерти.
Правда, в двадцатые годы одна или две короткие публикации появились в журналах, но они остались незамеченными.
Только немногим моим товарищам–германистам в тридцатые годы было знакомо имя Франца Кафки: «…одного из немецких экспрессионистов в Праге», как значилось в «Литературной энциклопедии». Вскользь упоминали Кафку в своих лекциях Луначарский и некоторые профессора, но именно вскользь, не пробуждая к нему интереса.
В годы «оттепели» были реабилитированы сотни тысяч политических заключенных — многие посмертно. Тогда же стали реабилитировать и тех писателей, художников, ученых — отечественных и зарубежных, — кто долгие годы был гоним, запретен. Заново или впервые издавались книги Томаса Манна, Эрнеста Хемингуэя, Стефана Цвейга, Эриха Марии Ремарка, Леонхарда Франка и других авторов, которые до войны были неизвестны у нас. Идеологическая цензура стала несколько слабее, возникали все новые бреши в стенах, которые должны были охранять заповедники социалистического реализма от разрушающего влияния Запада. Но чиновники «по делам культуры» все же установили четкие критерии: произведение зарубежного автора могло быть достойным перевода и издания, только если его признавали «прогрессивным», «жизнеутверждающим», «народным», «оптимистическим», «развенчивающим бесчеловечное буржуазное общество»; всего лучше, если удавалось вычитать в нем хотя бы между строк стремление к социальной справедливости или предчувствие социальных революций. С помощью таких общих фраз удавалось пропустить к советским читателям многих хороших зарубежных авторов. Сперва в толстых журналах, а потом и в книжных изданиях пришли к нам новые зарубежные писатели: Вольфганг Борхерт, Генрих Бёлль, Грэм Грин, Уильям Фолкнер, Антуан де Сент–Экзюпери, Ганс Вернер Рихтер, Зигфрид Ленц, Габриэль Гарсиа Маркес и другие. Даже великий революционный поэт Бертольт Брехт стал по–настоящему известен в России только после 1956 года: чиновники, ведавшие издательствами и театрами, считали его «модернистом–формалистом»‚ к тому же идеологически неблагонадежным.
Но Кафка оставался трудным случаем. Он давно уже был причислен к пресловутой «декадентской» тройке: Джойс — Кафка — Пруст и оказался в черном списке.
Книгу Кафки я впервые открыл летом 1955 года; «Превращение» и «В исправительной колонии» читать было трудно, минутами тягостно, однако чтение захватывало и хотелось узнать больше об авторе. Некоторых моих друзей, пытавшихся читать эту книгу, отталкивали уже первые страницы «Превращения», их возмущала «жестокая мизантропия», «глубочайшее презрение к человеку», «болезненная абсурдность» и т. д.
Весной 1956 года в Гослите обсуждали издательские планы; говоря о западных авторах, с которыми следует наконец–то познакомить советского читателя, я назвал в числе других Кафку. На это возразил заместитель главного редактора издательства Борис Сучков: «Как могла тебе прийти в голову такая экстравагантная идея? Все, что написал Кафка, — чистейший декаданс, болезненная мизантропия; беспросветно пессимистические описания искаженной действительности».
Через девять лет В. Сучков, ставший к тому времени профессором и директором Института мировой литературы Академии наук, составил первую русскую книгу Кафки и написал предисловие. Он же написал потом еще несколько статей о Франце Кафке, повторяя в них неприязненно–критические суждения.
В первом томе «Литературной энциклопедии» (1962), в статье «Австрийская литература», Кафка наряду с Георгом Траклем и Францем Верфелем характеризуется как «представитель экспрессионистского течения», для которого были типичны «ужас перед жестокостью жизни, предчувствие некой мировой катастрофы, …крайним пессимизмом отмечены романы Ф. Кафки «Процесс» (1925), «Замок» (1926), писателя, оказавшего значительное влияние на декадентскую литературу Австрии и других стран.
Первые серьезные литературоведческие работы о Кафке опубликовал украинский литературовед Дмитрий Затонский в журнале «Иностранная литература» (февраль, 1959). В шестидесятые–семидесятые годы он несколько раз писал о Кафке, издал даже книгу о нем. Творчество и личность Кафки привлекали Затонского вопреки иным рассудочно–идеологическим, эстетическим предубеждениям. Пользуясь испытанными приемами диалектической риторики: «с одной стороны — с другой стороны», «неразрешимая внутренняя противоречивость», «субъективные слабости, но объективное отражение действительности» и т. д., он добивался новых изданий Кафки.
«Других не суди, на себя погляди». Я должен признаться, что написал большую статью о Кафке примерно в то же время, что и Затонский, основываясь на тех же идеологических и эстетических принципах, пользуясь теми же критическими методами, теряясь в тех же противоречиях. Меня поражал Кафка–художник, таинственное могущество его языка, колдовское воздействие его, казалось, бесстрастно холодного повествования. Частицы реального мира, повседневные события, заурядные люди предстают в загадочных, фантастически абсурдных связях и взаимодействиях. Простые и словно бы даже наивные прозаические тексты как бы закодированы, поэтически многозначны, символичны. Однако всегда явственны сочувствие, сострадание автора, его душевная близость к униженным, страдающим, расчеловеченным людям.
