Холкуны и при оридонцах смогли сохранить относительное самоуправление, но везде и всюду их заставляли показывать свое почтение и присмыкаться.
— Вот есть там такой или такие — не знает никто — их называют Величайшие. А при них стоят Увеличайшие. Есть еще Великие и Привеликие. Самый поганый оридонец, он мне "привеликий", а я ему "молча". Согнали всех в города. Раньше только холкуны по городам жили, а нынче все кому не лень. У пасмасов деревеньки пожгли и всех к нам загнали. Много работы нам дали. Этот… тьфу… уголь им делать. А от него тепла никакого. И нам же его продают потом. Ввели дебы. Зачем? Мы раньше и без них обходились. Рочиропсы поотбирали. Ранее и одежду мы делали сами, и еду почти всю сами, и телегу построить если надо — сами! А теперь нельзя. Теперь каждый город что-то одно может делать. Даже поесть и то покупать надо по городам поскребом поскребывать. И дошли-то ведь до того, что нет теперь ни холкунов, ни пасмасов, ни брездов — есть молчи. Много-много молчей, которые присмыкаются и работают за дебы, да еще и радуются тому, что их обворовывают. Земель нас лишили, чести лишили. Так что молчи молча. Эхе-хе! Прилепили нам это потому, как мы все терпеть должны молча. Так и называют теперь молчами. — Старик отхлебнул воды. — А самое-то главное что? При брездах время шло и все различия промеж нами стирались. Уважали мы их, они нас. А при этих? Уж двадцать восемь зим охолодило равнины, а они как считали нас грязью под ногами, так и поныне считают. Я же вот что думаю…
Но людомар больше не слушал. У него закружилась голова. Двадцать восемь лет! Он наконец-то узнал. Неожиданно для себя, но узнал. И даже если бы ожидал, услышанное его все равно бы оглушило.
Двадцать восемь лет!
Небо раскачивалось у него над головой. Небо плыло. Небо танцевало.
****
Путь в Чернолесье резко замедлился. Старик шел небыстро и часто уставал. Он увязался за людомаром так естественно, что у того не поворачивался язык прогнать его. Шли они всегда порознь: старик по дороге, а охотник в лесу. Попутно ему удавалось сразить стрелой какую-нибудь зверушку. Несмотря на то, что лук старика был старым, но все же чувствовалось, что это боевой лук: бил он точно и смертельно.
— На Синих Равнинах, как припомню, много городов наших было. На пальцах не пересчитать. Каждый город славился своими ремеслами, своими умельцами. Даже тракты промеж ними назывались подобающе: Одёжный тракт — по нему города стояли, где процветало портняжество; Кольчужный и Мечный тракты, а Молочный тракт — энтот и вовсе самым знаменитым был. Никто на моей памяти до конца тракта не доходил.
— Отчего же это?
— Упивались вдрызг да мерли по пути.
— Молочный?..
— Это токмо для виду было название, — мечтательно улыбнулся Тикки. Но в следующий миг лицо его омрачилось: — Нет уж сейчас ничего. Поросли травой они. Тропами и то не назовешь.
— Зачем города-то жгли?
— Условие такое было жизни нашей. Коли жить хотите под нами, то сходитесь туда, куда вам укажем. Сперва тяжко было очень. Потом многие смирились и привыкли. А те, кои против пошли… эхе-хе… давно уж тем нету.
Старик начинал задыхаться — верный признак того, что скоро станет покачиваться от усталости. Людомара удивлял этот холкун. Неведомо почему, но охотник и сам незаметно для себя отвык от прежнего устройства олюдей. Нравы Нисиоларка исподволь проникли и в него. Не просить помощи, пока сам способен себе помочь; гордость; честь; честность и даже совесть — то основное, чем всегда отличались дикие жители лесов — все это было пожрано большими городами. И странно это было для людомара, ведь пробыл он в Нисиоларке не более большой луны, а так свыкся с извращениями, которые город накладывал на чистую нетронутую душу дикаря.
— Давай встанем. Приляг сюда, — попросил Сын Прыгуна поняв, что сам отдохнуть старик никогда не попросится — не гоже это старому воину. — Ты говорил, что у тебя есть или была…
— Есть…
— … дочь…
— Да, есть она.
— Почему же ты у погоста едва смерть не нашел от голода?
Старик насупился. Его лицо на долю секунды приняло оскорбленное выражение.
— Не хочу на ней висеть. Ей и без того тяжело. Мужик ее от испарений грязевых в приполье городском ног лишился. Обвисли у него и не двигаются. А детей четверо. Хорошо старшой подрос и уже может в приполье работать. Без него с голодухи бы опухли. Вот я и ушел. Она думает, что нет меня. — Подбородок старика дрогнул и он посмотрел на небеса.
— И не искала даже?
— Искала наверное, но не нашла. Я туда ушел, где вовек искать не станут.
Людомар понимающе промолчал. Он не мог удержаться, чтобы не спросить:
— Теперь-то как нам с тобой?
— Я полезным быть могу… только не в городе. Много кем я был, но тебе пригодиться, что я оружейником был. Вторым молотобойцем, но видел, как мечи творят, щитовые обручи — много чего. Хлеб могу печь. Сеять да пахать как знаю.
— И с этим помирал от голода?
Старик усмехнулся: — На то он и город, что с такими умениями можно с голодухи подохнуть.
— В Чернолесье такое же будет…
Неожиданно старик попросил, как просят, наверное, только маленькие брошенные дети:
— Не гони меня, людомар. Мне с тобой новые силы пришли. Мне с тобой весна и заря новая. Всяк, кто заметит тебя, радоваться будет безмерно. Пусть я умру попути, но умру рядом с надеждой. С ней вместе умирать в тысячу раз легче. Когда она в душе — нет смерти. Как она с тобой в ногу идет, то тебе бессмертие.
Охотник поднял голову: — Что ты такое говоришь?
Старик неожиданно потянулся и обнял его за шею.
— С тобой рассвет пришел на эти земли. Про то всем надо знать, потому как все уж разуверились. Двадцать восемь зим — большой срок. Невыносимо большой!
Сын Прыгуна принюхался. Налетевший ветерок донес ему запах фриира. Людомар безмолвно поднялся на ноги и скрылся в чаще.
Ветер менялся и потому было трудно найти цветок, но он нашел.
На обратном пути, не доходя сотни шагов до старика, он услышал тихий голос, который разговаривал с ним, а Тикки отвечал ему.
— … всяк-всяк может, — проговорил доверительно старик.
— Ты мне не всяк. Сам оговорился, что прозябаешь здесь. Коль давно здесь, то и видел много.
— Не отрекаюсь от слов, привеликий…
Людомар, сам того не желая, резко присел и вытащил мечи из голенищ. Он начал медленно приближаться к месту общения.
— … когда бы проходил такой, то мне запомнился. А коли не запомнился, значит не проходил.
— Юлишь, старик, — грозно прошипел полу рыком голос. Разрезая воздух промеж стволов деревьев метнулся громкий шлепок удара.
— Ох! — вскрикнул Тикки.
— Пришла память-то?
— Пришла… Сегодня здесь проходили четверо. Трое туда и один вон туда. А больше я не знаю.
— Который "вон туда" — какой он был?
— Холкун и есть холкун… высокий только. Видать, воин.
— Когда? — голос стал заинтересованным.
— Как солнце поднялось вон над той свидигой.
— Давно, — проговорил еще один голос. — Поспешим.
— Задержал нас, — прорычал первый голос. Раздал глухой удар и стон старика.
Когда людомар вышел к Тикки, тот сидел, почесывая ушибленную ногу, но улыбался.
— Ты правильно решил и не вышел, — проговорил он. — Как в битве побывал! — Удивительно, но у старика прибавилось сил и но даже с некоторой легкостью поднялся на ноги. — Пустил их не по той дороге. По твою душу шли, понял ли?
— Кто это был?
— Стервятники. Так мы их зовем. Отряды во главе с оридонцем. Мзду собирают. Народец подворовывают — баб особо; детей иной раз. Но эти… не те-е… Ого! — Его глаза расширились, когда он увидел клинки в руках людомара. — Как хорошо сокрыты силы твои! — Старик улыбнулся и протянул руку к мечу. — Никогда такого в руках не держивал, — сказал с причмоком.
— Зачем они меня гонят?
— Почем мне ведомо? Как расскажет, так скажу. — Тикки с эстетическим наслаждением разглядывал оридонскую сталь. — Говорят, мешают железо со Свет-камнем. Потому такова она. — Он поднял меч на уровень глаз, подслеповато вгляделся в него, вдруг скрикнул и уронил меч. Старик отпрянул так, словно в его руках оказалась ядовитая змея. Затем он снова поднял меч и внимательно вгляделся в кромку лезвия у его перекрестья. После, тут же перевел взгляд на навершие.