Однако профессиональная честь и верность умершему другу были для него строго обязательны. И пакету пришлось упокоиться в самом дальнем углу личного сейфа адвоката.

Одно дело подавить любопытство, другое – победить его. Едва ли общество еще оставшегося в живых друга было теперь по-прежнему желанно для Аттерсона. Он думал о нем тепло, но в то же время с тревогой и опасением. Он не раз направлялся к дому Джекила, но, пожалуй, даже рад был, что его там не принимали. Может быть, он сам предпочитал разговаривать с Пулом, стоя на пороге, чувствуя и слыша за собой весь обширный город, и не входить в место добровольного заточения, не сидеть там, не беседовать с загадочным затворником. Правда, Пул не мог сообщить ничего приятного. Доктор, по его словам, чаще прежнего уединялся в своем кабинете над лабораторией, иногда даже и спал там; он был не в духе, стал очень молчалив, ничего не читал, его, очевидно, что-то тяготило.

Аттерсон так привык к неизменному характеру этих донесений, что мало-помалу почти перестал ходить к доктору.

Однажды в воскресенье, когда мистер Аттерсон по обыкновению гулял с мистером Энфилдом, случилось так, что их путь опять пролегал по той же боковой улице. Поравнявшись с дверью, оба остановились и посмотрели на нее.

– Ну, – сказал Энфилд, – эта история во всяком случае закончена. Мы больше никогда не увидим мистера Хайда.

– Надеюсь, – сказал Аттерсон. – Говорил я вам, что однажды видел его и испытал, как и вы, чувство омерзения?

– Без этого невозможно было смотреть на него, – ответил Энфилд. – И кстати, каким ослом, вероятно, сочли вы меня: не сообразить, что это задний ход в дом доктора Джекила! Отчасти из-за вас я в конце концов догадался об этом.

– Значит, вы все-таки догадались? – сказал Аттерсон. – Раз так, мы можем зайти во двор и хоть поглядеть в окна. Сказать по правде, я беспокоюсь за бедного Джекила: мне кажется, что присутствие друга, хотя бы под окнами, может пойти ему на пользу.

Во дворе было очень прохладно и сыровато, там царил преждевременный сумрак, хотя небо высоко над ними еще горело закатным светом. Среднее из трех окон было приоткрыто, и Аттерсон увидел, что подле него, с выражением глубокой грусти на лице, словно печальный узник, сидел, дыша вечерним свежим воздухом, доктор Джекил.

– Это вы, Джекил? – крикнул адвокат. – Надеюсь, вам лучше.

– Мне очень плохо, Аттерсон, – ответил доктор уныло, – очень плохо. К счастью, это не затянется надолго.

– Вы все сидите взаперти, – сказал Аттерсон. – Вам надо выходить, чтобы подстегнуть кровообращение, как делаем мы с мистером Энфилдом. Познакомьтесь: мой родственник мистер Энфилд – доктор Джекил. Идемте сейчас, берите шляпу и прогуляйтесь с нами немножко.

– Благодарю вас, – вздохнул тот. – Мне и самому очень хотелось бы. Впрочем, нет, нет, нет – это совершенно невозможно, я не решаюсь. Но, право, Аттерсон, я очень рад видеть вас. В самом деле мне очень, очень приятно. Я бы попросил вас с мистером Энфилдом зайти ко мне, да тут не прибрано.

– Ну, – сказал адвокат добродушно, – тогда все, что мы можем сделать, это постоять внизу и поговорить с вами отсюда.

– Я как раз это и собирался предложить, – ответил доктор, улыбаясь.

Но едва он договорил, как улыбка вдруг сошла с его лица и заменилась выражением такого ужаса и отчаяния, что у обоих стоявших внизу кровь заледенела в жилах. Они успели заметить все это лишь мельком, потому что окно мгновенно опустилось, но даже и мимолетного взгляда им было достаточно. Повернувшись, они молча покинули двор. Все так же в молчании они перешли на другую сторону, и, только выйдя на ближнюю большую улицу, где даже и по воскресеньям шевелилась какая-то жизнь, мистер Аттерсон наконец поглядел на своего спутника. Оба были бледны, и одинаковый страх читался во взглядах обоих.

– Господи помилуй, – сказал мистер Аттерсон.

А мистер Энфилд только строго кивнул головой и пошел дальше, не говоря ни слова.

Однажды вечером после обеда мистер Аттерсон сидел у камина, когда к нему неожиданно явился Пул.

– Что это вас принесло ко мне, Пул? – воскликнул адвокат. И, вглядевшись внимательней в лицо дворецкого, прибавил: – Чем вы так встревожены? Не заболел ли доктор?

– Мистер Аттерсон, – сказал тот, – у нас что-то неладно.

– Садитесь, и вот вам стакан вина, – сказал адвокат. – Не спешите и объясните мне толком, в чем дело.

– Вы знаете, какой нрав у доктора, – заговорил Пул, – знаете, что он подчас запирается у себя. Ну, так он опять заперся в кабинете. И мне это не правится, до смерти не нравится. Мистер Аттерсон, мне страшно.

– Вот что, милейший, – сказал адвокат, – говорите-ка ясней. Отчего вам страшно?

– Страх мучит меня уже с неделю, – ответил Пул, упрямо обходя вопрос, – и больше я не могу выдержать.

Внешний вид дворецкого вполне подтверждал его слова. Он плохо выглядел и, после того как в первый раз заявил о своем страхе, ни разу не глянул адвокату в лицо. Сейчас он сидел, уставясь наискось в пол и опустив на колено руку со стаканом, из которого не отпил ни глотка.

– Я не могу больше выдержать, – повторил он.

– Ну, ну, – сказал адвокат, – я понимаю, вы не зря беспокоитесь, Пул; видно, случилось что-то важное. Постарайтесь мне объяснить, что именно.

– По-моему, случилось преступление, – хрипло произнес Пул.

– Преступление! – вскричал адвокат, изрядно перепугавшись и поэтому легко раздражаясь. – Какое преступление? Что это значит?

– Не смею сказать, сэр, – услыхал он в ответ, – но может быть, вы пойдете со мной и посмотрите сами?

Вместо ответа мистер Аттерсон встал и надел шляпу и пальто. Он удивился, заметив, какое огромное облегчение выразилось при этом на лице дворецкого. Не меньше изумило его и то, что вино так и осталось нетронутым, когда Пул ставил стакан на стол, поднимаясь, чтобы идти следом.

Была бурная, холодная, настоящая мартовская ночь. Бледный месяц лежал плашмя, как будто опрокинутый ветром на спину, и быстро неслись облака, прозрачные, как тончайшая ткань. Ветер не давал говорить, больно сек лицо и словно сметал прочь пешеходов. Улицы были на редкость безлюдны, и Аттерсону казалось, что никогда еще не видел он эту часть Лондона столь пустынной. Он предпочел бы обратное. Ни разу в жизни не испытывал он такого острого желания видеть и слышать своих ближних, потому что тягостное предчувствие беды, как он ни боролся с ним, все росло и росло в его душе. Перед домом доктора, куда они добрались наконец, яростный ветер гнал пыль и тонкие деревца бились о решетку сквера. Пул, державшийся все время на несколько шагов впереди, приостановился посередине мостовой и, несмотря на злую непогоду, снял шляпу и отер лоб красным носовым платком. При всей их спешке это не был все-таки пот усталости; лоб его увлажняла душившая его тоска, – недаром лицо его было бледно, а голос, когда он заговорил, звучал хрипло и срывался.

– Вот, сэр, – сказал он, – мы и дошли. Дай бог, чтобы там не случилось ничего худого.

– Будь по вашим словам, Пул, – отозвался адвокат.

Затем дворецкий очень осторожно постучал. Дверь приоткрыли на цепочку, и кто-то спросил:

– Это вы, Пул?

– Все в порядке, – сказал Пул. – Откройте дверь.

Они вошли в ярко освещенный холл. В камине пылала гора дров, а вокруг огня, словно стадо овец, сбилась вся прислуга, и мужчины и женщины. Увидев мистера Аттерсона, горничная разразилась истерическими всхлипываниями, а кухарка, выкрикнув: «Слава богу, это мистер Аттерсон!» – кинулась к нему, как будто собираясь заключить его в объятия.

– Что это? Почему вы все здесь? – сказал адвокат ворчливо. – Непорядок, так не годится делать; вашему хозяину это не понравилось бы.

– Они все боятся, – сказал Пул.

Наступило полное молчание, никто не возражал ему, и только горничная заплакала уже совсем громко.