– Да, – сказал адвокат, – однажды я говорил с пим.

– Тогда вы не хуже нашего должны знать, что в этом джентльмене сидит что-то неладное, и всегда кажется – не знаю, как бы это лучше сказать, – ну, словно вас до мозга костей пробирает какой-то мерзкой ледяной дрожью.

– Должен признаться, со мной было почти то же, что вы описываете, – подтвердил мистер Аттерсон.

– Совершенно верно, сэр, – сказал Пул. – И вот, когда эта тварь в маске выпрыгнула, словно обезьяна, из химикалий и стрельнула в кабинет, у меня мороз по спине побежал. О, я знаю, мистер Аттерсон, это не доказательство – я достаточно начитан, чтобы понимать. Но ведь все-таки что-то чувствуешь, и я на Библии могу поклясться, что это был мистер Хайд!

– Так, так, – сказал адвокат. – Мои опасения сводятся к тому же. От дурного, боюсь я, пошла эта связь, к дурному и привела. Да, вероятно, вы правы. Вероятно, бедный Гарри убит. И, вероятно, его убийца (бог весть, с какой целью) до сих пор прячется в комнате своей жертвы. Ну, так мы отомстим за доктора. Позовите Бредшоу.

Лакей, бледный и дрожащий, явился на зов.

– Возьмите себя в руки, Бредшоу, – сказал адвокат. – Такое беспокойство и напряжение, понятно, измучило всех вас, но мы намерены положить всему этому конец. Мы с Пулом хотим силой вломиться в кабинет. Если все окажется в порядке, я не побоюсь взять на себя ответственность. А на случай, если дело действительно неладно, то, чтобы злоумышленник не улизнул через задний ход, вы с поваренком, взяв по хорошей палке, обойдете кругом и станете у двери в лабораторию. Даю вам десять минут, чтобы добраться до вашего поста.

Когда Бредшоу ушел, адвокат поглядел на свои часы.

– А теперь, Пул, мы тоже пойдем на наш пост, – сказал он.

И с кочергой под мышкой он двинулся во двор. Месяц затянуло облаками, и стало совсем темно. В глубоком колодце двора между зданиями ветер, врывавшийся случайными порывами, колебал на ходу пламя свечи, и оно металось во все стороны, пока они не укрылись в аудитории. Там они молча уселись и стали ждать. Издалека слышалось торжественное гудение Лондона, поблизости же тишину нарушали только звуки шагов, непрестанно доносившиеся из кабинета.

– Вот так оно и будет ходить взад и вперед целый день, сэр, – прошептал Пул. – Да, впрочем, и почти всю ночь. Только и бывает короткий перерыв, когда принесешь новую пробу из аптеки. Нечистая совесть – главный недруг сна! Ах, сэр, в каждом этом шаге мне чудится предательски пролитая кровь! Но прислушайтесь получше, навострите-ка уши, мистер Аттерсон, и скажите мне – неужели это походка доктора?

Звуки шагов падали легко и странно неровно, хотя и медленно; это действительно было совсем не похоже на тяжелую, поскрипывающую поступь Генри Джекила. Аттерсон вздохнул.

– И больше ничего не слышно? – спросил он.

Пул кивнул.

– Однажды, – добавил он, – однажды я слышал, как оно плакало!

– Плакало? Как это так? – сказал адвокат, вдруг холодея от ужаса.

– Плакало, словно женщина, словно погибшая душа, – сказал дворецкий. – Я ушел прочь с тяжелым сердцем и сам чуть-чуть не плакал.

Однако десять минут подходили к концу. В груде упаковочной соломы Пул раскопал топор, свечу они поставили на стол поближе, чтобы она светила им во время приступа, и, затаив дыхание, встали вплотную к двери, за которой в тишине ночи все слышались – взад и вперед, взад и вперед – неутомимые шаги.

– Джекил, – громким голосом крикнул Аттерсон, – я требую, чтобы вы впустили меня! – Он подождал мгновение, но ответа не последовало. – Я честно предупреждаю вас, у нас возникли подозрения, я хочу видеть вас, – продолжал он, – и добьюсь этого всеми правдами и неправдами, не с вашего согласия, так просто силой!

– Аттерсон, – раздался голос, – ради бога, пощадите!

– Ага, это голос не Джекила, это голос Хайда, – закричал Аттерсон. – Ломайте дверь, Пул!

Пул со всего плеча размахнулся топором. Удар потряс здание, и дверь под красной обивкой дрогнула, хотя петли и замок держались. Отчаянный крик, крик, полный настоящего животного страха, донесся из кабинета. Снова взмах топора – доски снова затрещали, и дверь шатнулась. Четыре раза ударил топор, но дерево было крепкое, а запор и петли отличной работы, и только на пятый раз замок разлетелся в куски и изуродованная дверь обрушилась внутрь комнаты на ковер.

Осаждающие, испуганные учиненным разгромом и последовавшей за ним тишиной, отступили на шаг, вглядываясь внутрь. Перед ними открылся освещенный спокойным светом лампы кабинет: в камине яркий потрескивающий огонь, чайник, поющий свою тихую песенку, несколько выдвинутых ящиков, на письменном столе аккуратно разложенные бумаги, а поближе к камину столик, накрытый для чаепития. В общем, комната самая мирная и – если бы не застекленные шкафы с химикалиями – самая обыкновенная в ту ночь во всем Лондоне.

Как раз посередине лежало тело человека, сведенное жестокими судорогами, – оно еще дергалось. Они на цыпочках подошли ближе, перевернули его на спину и увидели лицо Эдуарда Хайда. На нем была одежда, чересчур для него просторная, – одежда по росту доктора. Мускулы лица еще сокращались будто живые, но жизнь уже ушла. А по раздавленной склянке в руке и по резкому запаху миндаля, носившемуся в воздухе, Аттерсон понял, что перед ними лежало тело самоубийцы.

– Мы опоздали, – сказал он сурово, – нам уже никого не удастся ни спасти, ни наказать. Хайд покончил счеты с жизнью, и теперь нам остается только разыскать тело вашего хозяина.

Большая часть здания была отведена под аудиторию, которая занимала почти весь нижний этаж и освещалась через стеклянный потолок. Кабинет доктора помещался в другом конце дома, образуя второй этаж, и выходил окнами во двор. Под ним из аудитории к двери на боковую улицу вел коридор. Особая лестница шла от этой двери прямо в кабинет. Кроме того, имелось несколько темных чуланов и обширный погреб. Все это они тщательно осмотрели. В любой чулан достаточно было заглянуть мельком: все они были пусты, и, судя по пыли, летевшей с дверей, туда давно никто не входил. В подвале, правда, валялась разная рухлядь, по большей части принадлежавшая еще хирургу, предшественнику Джекила. Но они убедились в бесполезности дальнейших поисков, едва открыв дверь подвала, так как им на голову обвалился настоящий ковер из паутины, уже долгие годы запечатывавший вход. Нигде не было и следов Генри Джекила – живого или мертвого.

В коридоре Пул топнул ногой.

– Его, наверное, закопали здесь, – сказал он, прислушиваясь к звуку.

– Или, быть может, он бежал, – предположил Аттерсон и повернулся, чтобы проверить дверь, выходившую на улицу. Она была закрыта на замок, а неподалеку на вымощенном плитами полу они нашли заржавленный ключ.

– Не похоже, чтобы им пользовались, – заметил адвокат.

– Пользовались! – отозвался Пул. – Разве вы не видите, сэр, что он сломан? Как будто его топтали ногами.

– Да, да, – поддержал его Аттерсон, – и место разлома тоже покрылось ржавчиной.

Они обменялись боязливым взглядом.

– Это выше моего понимания, Пул, – сказал адвокат. – Пойдем назад в кабинет.

Они молча поднялись по лестнице и, по-прежнему пугливо поглядывая на мертвое тело, стали тщательно осматривать кабинет. На одном столе они обнаружили следы занятий химией: щепотки какого-то белого порошка были разложены кучками различной величины на стеклянных блюдцах, словно для опыта, завершить который несчастному помешали.

– Это то самое зелье, что я приносил ему, – сказал Пул.

И как раз при этих словах вдруг громко забурлил закипевший чайник. Это заставило их повернуться в сторону камина. Там к огню было уютно подвинуто кресло, чайный прибор стоял под рукой, сахар был уже положен в чашку. На полке виднелись книги, а один раскрытый том лежал рядом с чашкой. Это было богословское сочинение, которое Джекил не раз хвалил, и Аттерсон изумился страшным богохульствам, приписанным на полях книги рукою доктора.

Осматривая комнату, они подошли потом к зеркалу на ножках, в глубь которого заглянули с невольным ужасом. Но оно было повернуто вверх, так что они ничего не увидели в нем, кроме розовых отсветов, игравших на потолке, огня, искрившегося в сотнях отражений по стеклам шкафов, да своих склонившихся над зеркалом бледных и перепуганных лиц.