Небольшое общество собралось под оранжевым абажуром: вокруг старинного круглого стола с львиными лапами на шарах. Прежний, давно знакомый Надежде Спиридоновне круг. Чаепитие ничем особенным не ознаменовалось, электрический чайник вел себя вполне корректно (не в пример своему собрату из соседней комнаты). Ася играла, и ее действительно не слушал никто, кроме Олега, которого Шопен в исполнении Аси гипнотизировал настолько, что он пропускал мимо ушей обращаемые к нему фразы и рассыпался в извинениях после того, как его призывали к порядку.
Когда гости уже расходились и прощались в кухне у двери - парадный ход оставался заколоченным с восемнадцатого года, - одна из приятельниц Надежды Спиридоновны начала объяснять, как проехать к ней на новую квартиру. Она вынуждена была устроить обмен жилплощади - вселенное к ней по ордеру пролетарское семейство не давало покоя.
- Из собственной квартиры пришлось бы бежать! Уж до того доходило, дорогая Nadine, что уборную кота устроили нарочно у самой моей двери, а на мои кресла, выставленные в коридор, бросали обрезки колбасы и хвостики селедки... Душа болела! - говорила она, закутывая теплой шалью свою бедную седую голову. - Приезжайте на новоселье, дорогая. Комната у меня теперь самая маленькая, но милая. Пересесть на шестнадцатый номер трамвая вам придется около Охтинского моста. Знаете вы Охтинский мост?
- Тот - с безобразными высокими перилами? Знаю, конечно. Ужасная безвкусица! Петер-бург бы ничего не потерял, если бы этого моста не было, сказала Надежда Спиридоновна.
Другая гостья, уже седая профессорша, надевая себе ботинки у мусорного ведра, воскликнула:
- Ну что ж мой "гнилой интеллигент" опять замешкался? - И прибавила, обращаясь к Асе: - Подите скажите ему, моя милочка, что я уже одета и жду.
Все знали, что "гнилым интеллигентом" мадам Лопухина называет своего мужа, профессо-ра. Этот последний как раз показался в дверях рядом с Лелей.
- Еще немножко терпения, маленькая фея! Как только наши милые коммунисты взялетят наконец на воздух, я везу вас кататься на автомобиле, а после, с разрешения Зинаиды Глебовны, угощу в ресторане осетринкой и кофе с вашими любимыми взбитыми сливками.
- Профессор, как видите, не теряет даром времени, - сказал с улыбкой Олег, подавая пальто профессорше.
- Вижу, вижу! - добродушно засмеялась та. - Бери-ка лучше свою трость, мой милый, выходим: автомобиль нас пока что не ожидает.
Еще одна гостья, вдруг спохватившись, стала рассказывать о том, как не побоялась оказать приют Владыке и как он всю ночь простоял в молитве. Надежда Спиридоновна и тут не воздержалась от нравоучения:
- Очень напрасно вы это делаете. Что знают соседи, то знает гепеу. Старая латинская поговорка.
Олег уже держал Асю под руку, Леля стояла возле них и, дожидаясь конца их разговора, оглянулась на дверь, которая - она это знала - вела в комнату Вячеслава.
"Досадно, если он так и не выйдет и не увидит меня в новой шляпке!" думала она. Но дверь оставалась закрыта, зато в соседней с ней видна была щелка, которая становилась все шире и шире, и наконец оттуда вынырнула завитая и кругленькая, как булочка, девица, которая подошла к своему примусу и стала разжигать его, хотя был уже первый час ночи. От нее за версту разило дешевыми духами. Ткнув пальцем на дверь Вячеслава, девица фамильярно заговорила:
- Загрустил парень! Последнее время не повезло ему! Сначала одна хорошенькая девчонка натянула ему нос, а теперь, видите ли, идет чистка партии, предстоит отчитываться да перетряхивать свои делишки перед партийным собранием. Хоть кому взгрустнется!
Леля смутилась было, но сочла своим долгом заступиться:
- Вячеславу это не страшно; он фронтовик и коммунист, вряд ли найдется что-нибудь, что можно было бы поставить ему в строку.
- Прицепиться всегда можно! - возразила с уверенностью девица. - Разве у нас людей ценят? Мало, что ли, пересажали бывших фронтовиков? Кого в уклонисты, кого в Троцкисты, а кому так моральное разложение припишут. По себе небось знаете, какие кровососы. Я сильно возмутимшись была, как узнала про расправу с вами.
Леля вздохнула:
- Да, со мной поступили несправедливо.
- А с кем они справедливо? - спросила девица. Олег вдруг обернулся и окинул говорившую недоброжелательным взглядом.
- Ася, Елена Львовна, идемте! Что за разговоры у двери! - решительно сказал он.
Леля кивнула девице и пошла к выходу.
- Зачем вы разговариваете с этой особой? Отвратительная личность, которая не заслужива-ет никакого доверия! - сказал Олег, едва лишь они вышли на лестницу.
Почтовый ящик у входной двери стал в последнее время для Лели предметом, возбуждаю-щим самые неприятные ощущения: она обливалась холодным потом всякий раз, когда в нем белело что-то, и спешила удостовериться, что письмо адресовано не ей. Боясь, чтобы приглашение на Шпалерную не попало в руки Зинаиды Глебовны, она бегала к ящику по несколько раз в день.
С тех пор как в январе она согласилась на сотрудничество, ее вызывали только два раза: первый раз беседа носила самый миролюбивый характер, следователь встретил ее как добрый знакомый, улыбнулся, сказал несколько комплиментов, спросил о здоровье, спросил, как нравится ей новая служба, и только мимоходом полюбопытствовал, не имеет ли она что-нибудь сообщить. Она с виноватым видом пролепетала "пока ничего" и ушла, несколько успокоенная. Во второй визит в ответ на новое "пока ничего" следователь несколько строго сказал, что она обязана прилагать некоторые усилия к тому, чтобы раздобыть сведения.
- Это не может быть слишком трудным в вашем кругу. Попробуйте сами заводить соответствующие разговоры, подкиньте тему, и дело пойдет.
И вот ее вызвали в третий раз. Следователь осведомился о здоровье и тотчас перешел к делу.
- Как, опять ничего?!
- Ничего... Мне как-то не везет... Про меня уже знают, что я советская... знают, что работаю в тюремной больнице, вот и не доверяют... Никто ничего не говорит... Остерегаются...
- Так ли, товарищ Гвоздика?
Она чувствовала, что начинает дрожать. "Господи, Господи! Вот оно, начинается!"