– …в нарушение жалованных грамот Великого государя, царя и Великого князя Ивана Васильевича всея Руси, английские прикащики сами ездят по русским землям, закупаются, вызнают-вынюхивают про торговые пути и товары, а мыто и пошлины с того не платят…

Дослушав мерный речитатив громкоголосого дьячка, грозный властитель небрежно шевельнул пальцами, указывая на окольничего Скуратова-Бельского. Обычного служилого дворянина, что благодаря поистине собачьей преданности и немалой сметливости смог встать во главе страшного Сыскного приказа – коий, низко поклонившись хозяину и небрежно кивнув боярам, охотно подтвердил:

– И месяца не проходит, Великий государь, чтобы возле заповедных для иноземцев городов и иных мест не ловились один-два дознатчика и проглядчика! Из мужиков торговых чужеземных более всего рыскают по нашим землям прикащики англицкие, затем ганзейские и немного голандских, остальные опаску имеют.

Все тем же жестом усадив верного пса обратно, Иоанн Васильевич повел тяжелым взглядом по думцам – может, кто-то желает ему умный совет дать? Таковые тут же нашлись: большой умница и сродственник Никитка Захарьев-Юрьев кашлянул, поднялся и напомнил Великому князю про давнюю челобитную московского купца Суровского ряда Тимофейки Викентьева – в которой тот предлагал устроить Московскую товарную биржу, взяв за пример таковую во фламандском Антверпене. Чтобы, значит, бедные иноземные торгаши не маялись, собирая нужный им товарец, а закупались оптом у русских купцов. А дьяки приказа Большой Казны будут писать на орленой бумаге купчие на сделки, заверять их – ну и заодно следить, чтобы все положенные пошлины вносились в казну вовремя и до последней копеечки.

Выслушав шурина, царь для вида огладил бороду, словно бы размышляя, и властно огласил то, что они со старшим сыном Митей решили еще с полгода назад:

– Повелеваю Сыскному, Разбойному и Большой Казны приказам учинить полное и спешное дознание по сей челобитной наших именитых купцов! Сроку даю до середины весны, затем рассмотрим дело еще раз.

И вновь точно уловив момент, князь Иван Бельский звучно долбанул железным оконечником посоха, зычно огласив:

– Следующее дело!

Дон-дон-дон, тили-дон…

Одновременно с этим за окнами Грановитой палаты зазвонили колокола, знаменуя скорое начало обедни[12]в Успенском соборе.

– Челобитная грамотка от лучших людей града Ярославля: жалуются на обиды и утеснения, что им во множестве учинил наместник Великого государя, царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея Руссии – воевода князь Андрей Петрович Хованский. С торговых людей мзду дерет нещадно, жалование помещикам и служилым дворянам задерживает, посадским людишкам непосильное тягло назначает, суд творит неправедно и не по Судебнику…

Поперхнувшись на первой трети грамотки, думной служитель преданно уставился на лениво махнувшего ладонью царя – что насмешливо поглядел в сторону насупившегося князя Мстиславского. Нахмурившегося как раз потому, что проворовавшийся наместник был поставлен на Ярославль именно его трудами и заботами.

– Что, бояре, поверим наветам на бедного Хованского? Или, может, кто из вас желает прокатиться до него и на месте устроить спрос клеветникам-челобитчикам?.. Али здесь сразу на поруки взять?

Боярская Дума выжидательно молчала, не желая подставляться под царский гнев и насмешки из-за очередного нарушившего крестное целование гедиминовича – зато кое-кто не отказал себе в удовольствии бросить злорадный взгляд на Мстиславского, не доглядевшего за своим назначенцем.

– Ну а ты, Иване, не желаешь заступиться за оклеветанного?

Князь тоже не хотел. Посему, еще немножко поразвлекавшись за счет подданных, синеглазый мужчина огласил с высоты трона свое решение:

– Послать в Ярославль сыскных дознавателей и дьяков приказа Большой казны. Коли написанное в челобитной подтвердится, то Андрейку Хованского заковать в кандалы, и в Москву на правеж. А коли невиновен, тогда всех доносчиков на рудник!

Колокола на звоницах вновь подали малиновые голоса, и Великий князь, поймав взгляд главного думца Бельского, разрешающе кивнул.

Дум-дум-дум!

Отстучав положенное число ударов кованым наконечником своего посоха, дальний родственник царя громко, но в то же время важно огласил формулу завершения:

– Великий государь решил, и Дума Боярская о том приговорила!!!

Дождавшись, пока доверенные служки унесут царские регалии, лежащие на шитых золотом подушках, Иоанн Васильевич наконец-то и сам покинул Грановитую палату – тут же наполнившуюся голосами бояр и прочих мелких думцов. Чем дальше он шел по переходам, тем больше сгибались его плечи под невидимой, но ой как хорошо ощущаемой тяжестью. Любой государь должен быть аки лев рыкающий, на страх врагам и спокойствие подданным! А что у сорокалетнего льва душа за сыновей болит так, что кусок хлеба в горло не лезет – кто это видит, кто знает? Никто. И потому гнулись его плечи под невидимой ношей, а ноги словно сами собой несли уставшего властителя к белокаменным стенам Успенского собора – своды которого обещали пусть и недолгий, но покой его измученному разуму. И он бы наверняка дошел… Если бы на крыльцо собора навстречу ему не вылетел с перекошенным лицом младшенький сынок Федор, мимоходом сбивший с ног дородного боярина в новой шубе – да так, что грузный мужчина легким перышком слетел со ступеней и грянулся оземь всем телом! Проскользнув живой молнией мимо родителя и его свиты, царевич за несколько вздохов скрылся из вида, убежав в сторону Теремного дворца.

– О-ох! Уби-или!..

Поглядев сначала на охающего богомольца, приходящего в себя от столкновения с юным царевичем, а затем на сопровождающих его рынд, тискающих в руках посеребренные топорики и настороженно таращившихся по сторонам, царь вдруг рвано вздохнул. Затем мертвенно побледнел, перекрестился и скорым шагом отправился вслед за Федькой, шепча:

– Нет! Не забирай, прошу…

Окружающий мир в глазах странно сузился и посерел: подклет, первый поверх, второй – все это сливалось в одну монотонную ленту перед спешащим Великим князем. Грохнув массивной дверью, он ворвался в Кабинет сына, и в висках у него билось лишь немое: «нет-нет-нет-нет»…

– Кха-аа!?! Пхи-ить…

Словно налетев на стену, Иоанн Васильевич резко остановился и окаменел, взирая на среднего сына, что слабо шевелился на своем ложе и медленно моргал.

– Пить? Ваня, ты хочешь пить?!?

В глазах царевича стояла сплошная сонная муть и непонимание, но голос младшего брата он все же уловил, согласно мотнув недавно обритой головой – и разом покрывшись испариной от такого непомерного усилия. Где-то в отдалении забубнили голоса, требуя немедленно допустить до Великого государя – но сам он уже ничего не слышал, присев на колено перед сыном и ласково гладя его по голове.

– Ванька… Ванечка!!!

– Тх? Тхя-тя…

– Слышишь меня, сынок? Понимаешь?

– Дх-аа!?

Забрав из рук челядинки Хорошавы плошку с травяным взваром, отец самолично поднес ее к жаждущим губам. Затем бережно придержал ладонью исхудавшее тело сына, что наконец-то пришел в себя и все осмысленннее лупал глазами.

– Хватит пока!

Бесцеремонно выдрав из царской десницы недопитый отвар, целительница Дивеева торопливо пояснила, накрыв ладошкой правую сторону груди своего пациента:

– Много питья покамест нельзя, иначе худо будет.

Вдруг дернувшись, словно от попадания стрелы меж лопаток, девушка медленно распрямилась и уставилась на лежащее по-соседству тело своего наставника и господина, словно разглядывая что-то незримое. Хотя – почему же словно? Иоанн Васильевич уже не раз видел такой вот «стеклянный» взгляд, и примерно представлял…

– Бу-бух!!!

Опять грохнула дверь в Кабинет (как бы не сильнее, чем после появления царственного родителя), и в палаты влетела растрепанная и простоволосая царевна Евдокия: увидев пришедшего в себя братца, засветилась изнутри радостью и сделала несколько шагов к его ложу: