– Ведаю, азмь есть грешник великий. Ты, до седьмого колена карающий детей за грехи отцов их… Весь я в руце твоей: казни меня, Господи! Молю, не забирай…

Посидев еще немного в предрассветном сумраке и тишине, богомолец вздел себя на ноги, подхватил в руку неразлучный посох и, перекрестившись на прощание, медленно двинулся на выход из Крестовой комнаты. Несколько десятков шагов, с каждым из которых согнутые бедами плечи распрямлялись, а взгляд наливался властной тяжестью – и вот, в свои покои вступил Великий государь, царь и Великий князь Иоанн Васильевич всеа Руси. Обрадовано повскакали с лавок придремавшие в тепле верные поплечиники, засуетилась доверенная челядь, готовая выполнить любое пожелание хозяина – тот же, остановившись посередке Спальни, уперся глазами в одного из своих ближников, выделявшегося из всех жгуче-черной ухоженной бородой:

– Что, собрались долгобородые?

Лихой воевода и ближной боярин Алексей Басманов коротко поклонился, подтверждая:

– Да, Великий государь.

Помолчав, царь коротко глянул на другого ближника, что даже в расветном сумерке выделялся крепкой фигурой и яркой рыжиной волос – уловив внимание правителя, глава Сыскного приказа тут же шагнул вперед:

– Все спокойно, царь-батюшка…

Раздумчиво пристукнув булатным наконечником посоха о массивную дубовую плаху пола, Иоанн Васильевич милостиво кивнул:

– Отсутствие дурных вестей само по себе есть благо.

После чего, отвернув лик в сторону челяби, негромко обронил:

– Облачаться.

Ранее, пока правителя готовили к выходу, его развлекали разговорами ближники, заодно донося наиболее срочные и важные новости – царские гонцы скакали в Москву со всех уголков обширной русской державы, и частенько среди донесений попадались весьма занимательные, способные порадовать сердце сорокалетнего Великого князя… А тут ведь как: кто успел вперед прочих донести хорошую весть, тому и награда! Ныне же – не рисковали. Из молельни царь временами выходил в таком «добром» настроении, что от подножия трона можно было в одночастье поехать в опалу «за пристава», или того хуже, отправиться бессрочно махать кайлом в северные каменоломни, добывая там розовый, красный или светло-серый гранит для украшения града Московского. Крепкого камня нынче требовалось мно-ого!!!

– А что людишки? Идут?

Встрепенувшись, Скуратов-Бельский поспешил подтвердить:

– Храмы Божии полны богомольцами – день и ночь истово молятся за здравие Димитрия Иоанновича и Иоанна Иоанновича… Все харчевни и странноприимные дома битком забиты, у посадских мужиков даже и все хлева насельцами позаняты!

Вдевая руки в проймы легкого бархатного кафтана, и глядя на подносимую ближе короткую ферязь с золотым шитьем, Великий князь Московский едва заметно посветлел лицом:

– Молятся?..

Подождав, пока на его груди устроят большой крест с драгоценными каменьями, и увенчают главу шапкой золотого шитья с малым крестом на самой маковке, Иоанн Васильевич повелел Басманову:

– Найди Никитку Захарьина-Юрьева, передай слово мое: всех, кто молю возносит к Престолу Небесному за сынов моих, обогреть и накормить от казны.

Не глядя, протянул руку в сторону и тут же ощутил в ладони шероховатую поверхность посоха; перекрестившись на темные от времени домашние образа, правитель Русской державы отправился вершить дела государьские… Верней сказать, почти отправился: выйдя из своих покоев, он миновал несколько темных коридоров и вдвое больше постов Постельничей стражи и в полном одиночестве зашел в покои старшего сына, довольно быстро добравшись до его Кабинета, переделанного в домашнюю лечебницу. Воздух в ней был свеж и вкусно пах чем-то неуловимо-приятным, вдоль стен на полках блестели стеклом разнообразные склянницы и пузатые бутыли – середку же занимало ложе со старшим и средним царевичами, вот уже второй месяц пребывающими в странном сне. Рядом с братьями на узкой лавочке прикорнула измученная ночным бдением царевна Евдокия; с другой стороны царская целительница Дивеева осматривала и словно бы оглаживала Иоанна Иоанновича, медленно ведя ладонями над покалеченной ногой – исполосованной сначала медвежими когтями и клыками, а затем изрезанной лекарским ножом… Привычно перекрестившись на иконы, родитель с тенью надежды спросил:

– Как они, Домнушка?

– Без изменений, Великий государь.

Вопрос и ответ превратились для них во что-то вроде ритуала: поцеловав среднего сына в теплую (и чуточку щетинистую) щеку, отец присел на ложе старшенького. Вздохнул, боязливо прикасаясь к нагому предплечью и нежно его поглаживая:

– Высох то как…

По телу прошлась едва ощутимая волна тепла, и почти одновременно с ней за спиной негромко скрипнула дверь: на смену уставшей сестре пожаловал отдохнувший царевич Федор. Неслышно ступая, младшенький подошел под родительское благословение, затем подхватил сестру на руки – та же, лишь сонно плямкнула губами, пока ее уносили в Спальню на попечение челядинок.

– Домнушка, так и не придумалось ничего?

Прикрыв отдельным покрывальцем ногу Ивана-младшего, целительница перешла к его груди, тоже помеченой когтями – правда, в сравнении с ногой, эти рубцы только смотрелись страшно, а так-то уже и бледнеть начали, сливаясь со здоровой кожей.

– Нет, Великий государь. Как наставник связал себя с братом, я смутно догадываюсь. Как в глубокий сон Ваню отправил, тоже примерно поняла – но ни самой такое повторить, ни назад все обернуть… Не по моему разумению сие, да и не осилю подобное.

– Это не целительское умение.

Голос неслышно вернувшегося Федора тихо прошелестел по Кабинету старшего брата.

– Нас, батюшка, в нежном возрасте Митя учил защищаться от… Недобрых людей.

Намек на свою вторую жену-черкешенку, ныне покойную, и ее наглых родичей и свитских (тоже большей частью отправившихся вслед за Марией Темрюковной), глава семейства уловил. А уловив, недовольно нахмурился: к чему сейчас ворошить прошлое?!

– У каждого из нас свои ухватки, что легче и быстрее получалось, то и заучивали-упражняли…

– Знаю! Все знаю: Димитрий давно обсказал.

Подойдя, резко повзрослевший отрок положил руки на отцовские плечи, утишая тем самым его недовольство.

– До меня только вчера дошло: это одна из Митиных ухваток, только очень хитро переиначенная. Братья ныне… Как большой клубок спутаной пряжи, батюшка – у них словно бы одна жизнь на двоих. За какую нить не потянешь, остальные лишь сильнее затягиваются: рвать нельзя, а распутать у нас не получается…

Посидев в тишине с сыновьями, рано начавший седеть отец вздохнул и поднялся, прощаясь до вечера. Хоть и был он самодержавным государем, но казалось Иоанну Васильевичу временами – не правит он, а отбывает каторгу, где от желаний его мало что зависит. И людишки вокруг через одного дрянь: в глаза лебезят, за глаза злорадствуют… Помрачнев челом, царь вышел из покоев – не услышав, как целительница Домна горестно шепнула его младшенькому:

– У наставника Узор все больше тускнеет!.. Часть тонких нитей словно выгорела и пеплом покрылась…

Тем временем, за пределами личных покоев в Теремном дворце шла обычная повседневная суета: челядь повсеместно наводила должный порядок и чистоту, истопники сноровисто таскали дрова поближе к зевам ненасытных печей, а из поварни исходил столь вкусный дух пекущихся пирогов, что у стоящей на постах дворцовой стражи поневоле начинало бурчать в животах… Жизнь продолжалась. А кое-что в ней и вовсе было неизменным – к примеру, местничество среди родовой знати Русского царства вообще, и в Боярской Думе в особенности! Стоило хозяину Кремля занять свой трон в Грановитой палате, как думные бояре и дворяне начали степенно усаживаться на резные лавки, бдительно отслеживая очередность «посадки» ближних и дальних соседей. Не дай бог какой худородный умастит зад на дубовом полавочнике поперед более родовитых и заслуженных! Сразу, может, и не скажут ничего, зато потом скопом заклюют и сожрут наглого выскочку, пошедшего против вековых устоев…