- Уф!.. - вздохнул он. - Вот люблю в степи работать! Ширь!.. Воздух!.. Люди вот только - мразь… гады. Жадные, - каждый норовит твоей крови напиться, а кой сыт, так тот хоть так укусит, ради памяти о себе. У кого нанимался? У хозяина али у хозяйки? Степок у обоих нанялся, сначала - у него, на неделю, за десять рублей, - рубль задатку взял… Потом ухитрился к ней, - и у ней задаток уткнул, - два рубля, да в ночь из станицы-то и марш! Нарвётся когда-нибудь, - убьют до смерти. А хозяева-то пеняли мне: “Вот, говорит, товарищ-то твой жулик какой!” - “Что ж, мол, не я его жить-то учил…” А оно конечно… свинья Стёпка. А сами они не жулики? Обрадовавшись, что в этом году голодных много, и давай вместо двух рублей в день - восемь да шесть гривен платить! А урожай вон какой!.. На сноп не меньше прошлого-то года, ещё, надо быть, и больше. Так разве им не всё равно за работу отдать и нынче столько же, сколько в прошлом году они отдали? Скареды!.. Хоть бы своими руками работали!..
Видно, Маслов давно ни с кем не говорил и теперь нагонял потерянное, не справляясь, слушаю ли я его, и не глядя на меня.
- Ты чего обедать не идёшь? Не хочешь!.. Харчи здесь, брат, погань одна… Всё галушки да галушки… точно свиней кормят. А нанимал, так чуть не кур обещал, и она, толстуха его, тоже… “Кормим, говорит, мы важно!..” Мокрица жирная! Глаза, брат, у ней видел? Ага?.. Хороши глаза… так тебя и гладят. И он сам - казак статный. Ах, и хорош здесь народ! не как у нас в России - выродки да заморыши… Водки не хочешь ли? У меня бутылки с полторы есть. Я четверть взял с собой. Дорога здесь водка. Идём, угощу. Не забыть мне, как ты тогда в Севастополе всё, что было, скормил нам! Ловко это! Нашему брату так и надо. Есть - бери, нет - идём добывать. По-птичьи. Нет, и не так… потому птица - хозяйка, у неё дом, хозяйство есть… а мы ещё чище… значит, нам ещё крепче друг за друга надо держаться. Много нашего брата, и, смотрю я, с каждым годом больше всё прибывает. В этом году прибыль будет больно велика, тучи народу с земли сорвало… А я спать хочу. Давай поспим, а? А потом встанем и будем кормить антихристово пузо.
Мы легли на кучу соломы и, поговорив ещё немного, крепко заснули.
- Вставай!.. Вставай к барабану!.. Эй!..
Машина уже стучала. Воз снопов стоял готовым у молотилки, другой подъезжал. Маслов живо взобрался к барабану и крикнул мне:
- Давай с возу! Ещё двух девок сюда, развязывать снопы! На воз становись двое! Жи-вво!.. Вали-давай!
Мне попались славные вилы, и я, памятуя желание Маслова, начал сильно и часто кидать девкам снопы. Мой товарищ, какой-то белобрысый вятич, “голодающий”, но бойкий и весёлый малый, не желая отставать от меня, сопел и всё норовил сбить снопом которую-нибудь из девок, хватавших дачки прямо с вил.
- Дуй во всю, детки!.. - возбуждённо покрикивал Маслов.
Взглядывая на него, я видел, как он, чуть не вырывая из рук дивчат развязанные снопы, совал их в барабан, низко наклоняясь над ним и рискуя сунуть туда же свою бороду.
- Давай, давай, давай!.. Торопись, возись, поворачивайся!.. Корми, дьявола!.. - орал он, краснея.
- Тише подавай! Полова затирает!.. - кричал кто-то.
- Сожрёт!.. Сыпь, девки!.. Максим, вилами девок!.. Ворочайся, вы, стряпухи!.. Размахивай рука-ми!..
Четыре девки, забрасываемые снопами, лихорадочно метались, боязливо пододвигая развязанные снопы Маслову. Он загребал хлебные колосья и ровным толстущим слоем спускал в барабан, сверкая чёрными глазами, нахмуренный и кипевший злобой, тою обдуманной, мстительной злобой, которая всегда доходит до цели.
- Ахти!.. - вздыхал вятич, подбрасывая снопы.
Из нашего воза выпрягли лошадь и увели её, подавая нам на телегу снопы с другого воза, поставленного рядом с ней. С меня лил градом пот, но, возбуждаемый криками Маслова, я махал вилами во всю мочь, с головой уходя в этот своеобразно поэтический и дикий процесс кормления деревянного зверя, стонавшего от жадности. Маслов, красный, потный, с оскаленными зубами, хрипло кричал, не переставая:
- Возись, девки!.. Мокрицы, ползай!.. Засыпай их снопами, ребята!..
Девки и так уже не успевали развязывать…
- Солома не идёт… забилась!.. Дьявол! Чёрт! тише!.. - кричали откуда-то сзади.
- Молодцы! Водки ставлю… ведро! Барабанщик, жги!.. Спасибо! Ладно… Хорошо!.. - кричал казак-хозяин.
- Тише, черти!.. Остановлю машину!.. - кричал машинист.
- Ничего!.. Сожрёт… Действуй, Максимка!.. Вячкой, гни хребет!.. Девки!.. Убью, дьяволицы!!. - бесился Маслов.
Подо мной ходила телега, и, казалось, - всё кругом колеблется и хочет оторваться от земли. Машина лихорадочно-торопливо щёлкала челюстями и хрипела. Шум оглушал и опьянял. Проклятая машина, действительно, была безжалостна к нам, пожирая снопы с удивительной быстротой. На месте Маслова мне бы тоже захотелось своротить ей жадные челюсти. Высоко подобрав подолы, девки на крыше метались, как бешеные, побуждаемые Масловым, а он, до плеч засучив рукава, изогнутый над барабаном, всклокоченный и красный, становился страшен в своем диком вдохновении… И вдруг он низко наклонился и весь дрогнул, точно его сильно дёрнули вниз… Что-то тёплое брызнуло мне на руки и лицо… Вятский тихо крикнул, живо спрыгнул с телеги и куда-то помчался. Машина лихорадочно грохотала…
- Ба-атюшки!!. - отвратительно тонко и громко взвизгнула одна девица.
Маслов повозился и замер.
- Ай!.. Остановите машину! - крикнула другая.
- Стой!.. Машинист, стой!!. - завыли несколько голосов.
Я хотел прыгнуть на крышу молотилки и, оборвавшись, упал на землю. Машина торжествующе заворчала и умолкла… Стало тоскливо-тихо. Люди суетились молча или говоря вполголоса…
- …Умер?
- …Ну, разве с этого умрёшь!..
- Стой!.. - крикнул хозяин. - Чего распоряжаешься? Вези прямо его в станицу…
- По жаре-то… Надо завязать бы… Пыль тоже…
- Завяжут бабы…
Маслова спустили сверху. Он был бледен и без памяти. Его несли, держа за голову, за ноги и за правое плечо. Вместо левой руки у него болталась какая-то красная рвань, из которой струйками бежала, капала и брызгала кровь. Между безобразных кусков мяса и прямо из них торчали острые белые куски костей и виднелись жилы…
- Ф-фа!.. - сказал маленький усатый машинист. - Как раскатало!.. и кости вдрызг. Сила, чёрт её…
И, очевидно, довольный работой своего детища, он задумчиво улыбнулся и покачал головой, отходя от Маслова. Он же, бледный до синевы, не шевелился.
- Клади!
Маслова положили на землю.
- Ну-ка, я обвяжу её… - тихо сказала какая-то баба и тут же, при людях, стала раздеваться, Сняв сарафан, она спустила и рубашку; потом, не особенно торопясь, надела сарафан и стала разрывать рубашку. - Чистая! Утром надела только. Ей-богу, право! - Она наклонилась над больным и подняла истерзанную руку… - Господи, благослови!
- Напрочь? - открыв глаза, спросил Маслов и отвернулся направо, как бы не желая видеть истерзанную руку.
- Вдребезги рассадило, батюшка. Совсем уж, надо думать, лишишься, ласково сказала баба.
Маслов спокойно плюнул в сторону.
- Тише, ты! Чай, не чулок выворачиваешь… - заметил он, когда баба стала обвязывать руку.
Я наклонился, чтоб помочь ей.
- Вот что, Максим, - сказал он мне, - сходи ты в Ханскую до Степка, Там, против церкви, казака Макарши дом… Сходи, скажи ему, как вот это… отгрызла, проклятая… Нарвался я… Чай, поди-ко, - цела, дьяволова игрушка, не испортила зубов об мои-то кости… Иди скорее… будь другом! А без него сдохну я тут… Родной души нет… Иди, а? близко тут.
- Хорошо… прощай, брат! Я пойду.
- Не воротишься сюда?
- Нет, не ворочусь уж.
- Прощай. Живы будем… - он махнул рукой и улыбнулся… - Увидимся скоро. Пути наши известны… Прощай!
Он ещё улыбнулся мне своими чёрными глазами, в которых давно уже погасло возбуждение и светилась только тоска и боль. Я пошёл к Степку…
В Ханскую я пришёл часов в семь вечера, сразу нашёл хату казака Макарши и вошёл во двор. На колодезном срубе сидела девушка-казачка и плела себе косу.
