Автор этой статьи однажды посоветовал ему придумать какую-нибудь «сюжетную схему», в рамках которой можно будет продемонстрировать его талант на должном уровне, имея в виду, что из этого выйдет нечто глубоко личное, что-то такое, на что Рингу не будет жаль потраченного времени. Он отверг эту идею, не задумываясь. Он был разочарованным идеалистом, но всегда был верен своей судьбе и никакой другой не принял бы. «Да, это можно будет напечатать, – ответил он. – Но пусть и эта идея отправится в общую кучу впечатлений, которые никогда не будут описаны».

В таких ситуациях он всегда прикрывался своей неспособностью к «крупной форме», но это была лишь видимость – он обладал гордым характером и не имел причин недооценивать свои способности. Он отказывался «выговориться», потому что в решающий период жизни у него сформировалась привычка этого не делать, и постепенно это переросло в эстетическое кредо. Такая форма ему попросту не нравилась!

И теперь меня преследует не только чувство личной утраты, но и сожаление о том, что Ринг оставил на бумаге лишь малую часть себя – гораздо меньше, чем любой другой американский автор высшего класса. Осталась книга «Эл, ты ж меня знаешь!», осталось с дюжину великолепных рассказов (господи, он ведь даже их не сохранил – тексты для книги «Как писать рассказы» собирались по библиотекам пересъемкой из подшивок старых журналов!), и еще осталось несколько уморительнейших и вдохновенных абсурдных текстов – лучшее в этом жанре со времен Льюиса Кэрролла. Остальное, по боль шей части, довольно заурядные вещи, не без проблесков, конечно, но я оказал бы Рингу плохую услугу, если бы сказал, что все им написанное следует без разбора водрузить на алтарь и считать достойным поклонения, как это произошло с литературным наследием Марка Твена. Этих трех книг вполне достаточно для тех, кто не был лично знаком с Рингом Ларднером. Но я осмелюсь предположить, что всякий, кто был с ним знаком, согласится: эта личность была гораздо более масштабной, чем ее можно представить себе по литературным работам. Гордый, застенчивый, серьезный, проницательный, вежливый, мягкий, добрый, сострадательный и благородный – вдобавок к симпатии, которую вызывают все эти качества, при общении с ним люди испытывали еще и благоговение. Когда включались его намерения и воля, для них не существовало преград – он всегда выполнял все, чтобы он ни пообещал. Частенько он олицетворял собой «меланхолика Жака», и тогда находиться в его обществе, разумеется, было нелегко; но при любых обстоятельствах с ним всегда оставалось присущее ему благородное достоинство, и время, проведенное в его обществе, никогда не проходило зря.

У меня на столе лежат письма, которые Ринг писал нам с женой; вот письмо в тысячу слов, а вот – в пару тысяч; в них – театральные сплетни, обсуждения нюансов писательского труда, изредка – блестящие остроумные пассажи, но только изредка, потому что в этом плане Ринг был экономен и приберегал лучшее для своей работы, для своих зарисовок. Я приведу здесь самое типичное из того, что оказалось у меня под рукой:

В пятницу на прошлой неделе был концерт клуба «В складчину». Мы с Грантом Райсом заказали столик, а за столиком умещается ровно десять человек. Я в числе других пригласил и Джерри Керна, а он в самый последний момент позвонил и объявил, что не придет. Я сказал Гранту Райсу, а он сказал, что у него подходящей замены нет, но будет жалко, если билет пропадет, ведь их так трудно достать. Так что я позвонил Джонсу, и Джонс согласился и спросил, нельзя ли привести с собой еще одного бывшего сенатора, с которым он дружит и который очень помог ему в Вашингтоне. Я сказал, что мне очень жаль, но у нас за столиком все места заняты, а кроме того, еще одного лишнего билета у нас нет. «Ну я, может быть, достану билет», – сказал Джонс. «Это вряд ли, – сказал я, – и у нас все равно нет места за столом». – «Ничего, – сказал Джонс, – сенатора можно подсадить поесть за другой столик, а к нам он потом подсядет, когда начнется концерт». – «Да, – сказал я, – но у нас ведь нет для него билета». – «Ну, я что-нибудь придумаю», – сказал он. И он придумал – просто пришел и привел с собой се натора, и я потратил кучу времени, добывая еще один билет и впихивая сенатора за соседний столик, где ему вовсе не были рады, а потом, ближе к концу вечера, сенатор поблагодарил Джонса, назвал его лучшим в мире другом, ну а мне досталось от сенатора два слова: «Всего хорошего» – и все!

Ну, ладно, надо заканчивать, пора грызть мор ковку.

Р.У.Л.

Рингу удавалось выразить себя даже в телеграмме. Вот пример:

Сейчас неподходящий момент, чтобы вспоминать о том, каким компанейским парнем был Ринг, тем более что уже задолго до смерти он утратил вкус к беспорядочной богемной жизни и, более того, ко всему, что обычно называется «развлечениями», лишь его интерес к популярным песням оставался неизменным. Благодаря радио и большому количеству музыкантов, совершавших паломничество к одру больного, к которому их притягивала сила его личного обаяния, в последние дни у него было утешение, и он извлек из него многое, сочиняя веселые пародии на тексты песен Коула Портера для журнала «Нью-Йоркер». Но автор этой статьи не может не упомянуть и о том, что десять лет назад, когда он и Ринг были соседями, не раз и не два встречались они за одним столом и обменялись множеством слов о людях и обо всем на свете. Я никогда не считал, что знаю его достаточно хорошо или что кто-нибудь его хорошо знает. Мне не казалось, что в нем есть еще многое и со временем оно выйдет на поверхность – скорее, здесь было какое-то качественное различие; с ним возникало ощущение, будто ты попросту не способен проникнуть в нечто неразгаданное, новое и несказанное. Вот почему мне бы очень хотелось, чтобы Ринг написал побольше о том, что было у него на уме и на сердце. Это могло бы подольше сохранить его для нас, а это и само по себе было бы неплохо. И мне бы очень хотелось знать, что он мог бы рассказать, ну а теперь мне остается лишь гадать: чего хотел Ринг, чего он желал, что он думал обо всем, что происходит?

Скончался выдающийся, прекрасный американец. Не будем заваливать его гроб цветами, а просто подойдем и посмотрим на эти красивые черты, отшлифованные печалями, которых нам, быть может, не дано понять. Ринг не нажил себе врагов, поскольку был добрым человеком и дарил миллионам людей облегчение и радость.

Третий сборник рассказов Фицджеральда вышел в свет 26 февраля 1926 года.

К подготовке книги Фицджеральд приступил в мае 1925 года, через несколько недель после выхода романа «Великий Гэтсби». В то время Фицджеральд вместе с семьей проживал в Париже. Только что вышедший роман продемонстрировал зрелость и мастерство писателя, что не могло не быть замечено критиками и читателями, и традиционно выходивший после романа сборник рассказов был призван это впечатление упрочить. В общем и целом так и получилось: рецензии на книгу были положительными, продажи довольно успешными – первый тираж разошелся очень быстро, и в 1926 году книга допечатывалась еще дважды.

Состав рассказов сборника определился практически сразу. Первый вариант заглавия книги был «Милые деньги», но уже в июне 1925 года заглавие было изменено. Как объяснял сам Фицджеральд, название «Все эти юноши печальные…» книге он дал потому, что «семь из девяти рассказов – о грустных юношах моего поколения».

В первом варианте состава сборника, направленном редактору Максуэллу Перкинсу письмом в начале июня 1925 года, отсутствовал рассказ «Лекарь»; вместо него предполагалось включить «джазовый» рассказ «Гитара, кости и кастет», который в итоге не вошел в окончательную версию книги.

Сборник был полностью готов к началу сентября 1925 года, но книга вышла в свет только в начале 1926 года – законченный в августе 1925 года рассказ «Богатый парень» был тогда же продан в журнал «Редбук мэгэзин», который должен был опубликовать его до выхода книги в двух последовательных номерах (из-за большого объема текста), и задержка с выходом сборника произошла из-за необходимости дождаться журнальной публикации.