Мы спустились вниз, было где-то начало четвертого. В столовой шли дебаты, были слышны споры, выкрики: «В Ленинград! Выступить по телевидению… Обратиться к народу по радио… Поймут все». — «Нет, в нейтральные воды!» — «Потопят». — «Будем держаться». — «Отобьемся». — «Не надо крови». — «Не посмеют». — «Влепить бы первыми!..» — «Главное, прорваться через Ирбенский пролив»…
Никто не заикнулся, чтобы сдать корабль какой-то стране, а самим покинуть его, нет, этого не было и не могло быть. Саблин сказал одно: «В случае угрозы обратимся на весь мир открытым текстом. Будем решать в зависимости от обстоятельств».
Крики, шумы постепенно примолкли, стали задумываться: надо или сматываться, или отбиваться, или сдаваться, что меньше всего прельщает. Еще как там решит Горшков, может, решит уничтожить всех — и концы в воду, но не должен — слишком сильная будет «ударная волна», может дойти до Москвы.
Шум, гам — решайте, решайте, не медлите. Время, время, время! Шестой час!»
О чем думал Саблин в те недолгие часы своего вольного командирства?
Матрос Шеин:
«Больше всего Саблин и все, кто находились на мостике, опасались, что выход из Даугавы перегородят какой-нибудь баржей или выгонят на берега танки.
Саблин стоял на мостике и отдавал рулевому команды. Старшина 2-й статьи Скиданов выполнял обязанности вахтенного офицера, то есть отдавал по корабельной трансляции все необходимые для похода распоряжения. А старшина из штурманских электриков вел прокладку, брал пеленги. Курс до выхода из Ирбенского пролива остался на старой прокладке.
На мостике стояли сигнальщики (был среди них матрос из Москвы Виноградов), работал локатор, несли вахту метристы и радиотелеграфисты. А главное — машинисты сумели сами запустить турбины и дать ход на любом режиме.
Мы шли вдоль берегов Даугавы, гадая — перегородили нам выход или нет? Устье реки уже хорошо отбивалось на экране, как вдруг посреди него засветилась отметка. Баржа! Но вскоре выяснилось, что это помеха, ложная засветка. Путь в Рижский залив был открыт!
Похоже, начальство еще не чухнулось после праздничного возлияния».
Чухнулось.
Бывший дежурный по Центральному командному пункту ВМФ (ЦКП ВМФ) капитан 1-го ранга В. Сивков:
«В ту праздничную ночь дежурство в Главном штабе ВМФ нес я. Все шло спокойно, «без замечаний», как мы говорим. Около четырех часов утра позвонили из КГБ и спросили: «Что у вас там на Балтике происходит?» — «Разберемся, — говорю, — доложу».
Позвонил оперативному дежурному по Балтийскому флоту, хотя он первый должен был мне доложить о ЧП.
«Ну что у вас там стряслось?». — «Да вот, зам, прохвост, корабль в Швецию угоняет».
Через несколько минут позвонил с подмосковной дачи главком, Горшков Сергей Георгиевич. Доложил.
«Кому еще докладывали?» — «Никому». — «Следить за обстановкой!» — «Есть!»
Вот и вся динамика. Все остальные вопросы погони, подъема авиации они решали с Гречко напрямую, без меня. Мне больше никто не звонил и ничего не сообщал.
Самолеты поднимал маршал Гречко. Это была не флотская— армейская авиация. Когда через три дня снова заступил на дежурство и попробовал узнать подробности, на меня зашикали. Интересоваться этим делом было запрещено».
В Калининграде, в штабе дважды Краснознаменного Балтийского флота экстренно решали, как остановить «Сторожевой».
Начальник политуправления контр-адмирал Шабликов предложил поднять авиацию и топить корабль бомбами.
Имя Шабликова было выбито на том же белом мраморе, что и фамилия Саблина, — в ряду лучших выпускников Военно-политической академии имени В.И. Ленина…
Капитан 1-го ранга А. Бобраков (в 1975 году — командир корабельной ударной группировки, брошенной в погоню):
«Девятого ноября 1975 года в 4 часа утра я получил приказ догнать и остановить «Сторожевой», а в случае неповиновения — уничтожить… Я, конечно, знал все командование корабля, поскольку мы служили в одном соединении.
Тогда, 15 лет назад, у меня не было точной информации, что происходит на корабле, кто ведет «Сторожевой», каков его замысел. Но, давая команду на предстартовую подготовку ракет, был убежден (да и сейчас уверен в правильности своих действий), что сдать «Сторожевой» с шифрограммами, аппаратурой опознавания и засекречивания связи, с литерами ракет любому другому государству — это преступление. И никакие благие намерения не могут оправдать нарушение замполитом В. Саблиным присяги и законности».
Знакомая позиция: «Ничего не знал, но был убежден…» Был убежден, что корабль идет в Швецию. Об истоках «шведской версии», зародившейся в дальнозорких головах близорукого начальства, чуть позже. Но «шведский синдром», столь удобный в объяснении ЧП (перебежчик, предатель, изменник Родины), охватил в ту ночь многих должностных лиц.
Бывший дежурный по штабу Краснознаменного Прибалтийского военного округа подполковник В. Ильин:
«Я заступил на дежурство 8 ноября 1975 года. Помню, что вскоре появились офицеры. Перебивая друг друга, они сообщили: «Военный корабль снялся с места в кильватерном парадном строю на Даугаве и пошел к устью в море. В Швецию угоняли, в Швецию!..»_
Да ведь ему же долго надо было выбираться по реке на большую, воду. К тому же малым ходом. И берега-то во многих местах почти друг на друга смотрят, ширина по воде — минимум. Так если бы хотя бы танки выгнали на берег — да прямой! Хватило. Ну, а он бы не посмел. Танками надо было, танками!»
Тем не менее начальство решило — самолетами!
В 1941 году «юнкерсы» рейхсмаршала Геринга потопили в Ирбенском проливе советский эсминец «Сторожевой».
В ноябре 1975 года с тех же самых, когда-то немецких, аэродромов взлетели бомбардировщики главного маршала авиации Кутахова. Они тоже держали курс на Ирбены, и задание у них было тем же — бомбить советский корабль «Сторожевой».
Спирали истории, как и трассы самолетов, порой закручиваются в «мертвые петли».
Командир отдельного дивизиона связи радиотехнического обеспечения полка фронтовой авиации подполковник В. Прожогин:
«Мы стояли под Тукумсом. Полк дружный, с традициями, опытом. Воевали в Северной Корее. Так что новенькие тогда Су-24 одним из первых в армии доверили нам.
Восьмого ноября 1975 года ранним утром объявили боевую готовность. Подняли первое звено, второе, третье…»
Капитан-лейтенант В. Тыцких, замполит спасательного судна в Лиепае:
«В четыре утра подняли по тревоге всю базу. Мы получили приказ по радио: «Быть готовыми к работе с кораблем и экипажем на грунте». Долго ломали головы: подводная лодка, что ли, затонула?»
М. Родионова, корреспондент флотской газеты «Страж Балтики»:
«В тот день наша газета вышла с фотографией «Сторожевого» — «Лучший корабль Балтики». Представляете, как взъярилось начальство! Никто не хотел верить, что это случайность, что фотография была сделана задолго до события и поставлена в номер только потому, что «Сторожевой» ушел в Ригу на праздник… Но это к слову… Но вот что любопытно… Самолеты были подняты и с бывшего немецкого аэродрома под Мамоново. Полк был либо девятаевский… Помните, пленный летчик Михаил Девятаев бежал из лагеря на острове Рюген на немецком самолете? Либо по-крышкинский. За Девятаевым гнались «мессершмитты», они поднимались как раз с того аэродрома, откуда взлетали теперь наши истребители в погоню за Саблиным…
Рассказ одного из летчиков, принимавших участие в операции 9 ноября 1975 года майора Юрия Дробышева:
«Первоначально планировалось работать звеньями, но погода не позволяла выполнять групповые полеты. Поэтому стартовали одиночными экипажами.
Приказ был краток и однозначен: обнаружить БПК, опознать его по присвоенному номеру и произвести бомбометание впереди корабля по курсу на расстоянии 1000—600 метров, побудив тем самым экипаж судна прекратить движение.
Первым поднялся в небо экипаж заместителя командира полка подполковника В. Потапенко, который одновременно выполнял роль и разведчика погоды. За ним — экипажи командиров эскадрилий и начальника воздушной огневой и тактической подготовки части майора А. Поротикова.