– Ты что, не посрал?!
– Я и с Максом посовещался, – не обращая внимания на не прикрытые оскорбления, продолжал Чика. – Он солидарен со мной.
– Я пас…
– Я пас, – сказал Боря, – лучше пивка. – И отодвинул стакан с мутно янтарным портвейном.
Чика сграбастал с табуретки трехлитровую банку с разливным жигулевским и протянул ее Борьку. Некрас еще спал. Но выпивали уже у него дома. Он смог открыть входную дверь и, бросив туловище снова на диван, сказал:
– Бухайте на кухне. Я пока, господа, еще не созрел.
– Таки родину проспишь.
Некрас ответил красноречивой тишиной.
Практически не отрываясь, Борек выпил четверть пива. Потом оторвался, сделал три глубоких вдоха и снова нырнул в пучину алкоголя.
– Ну, что, вспомнил?
Боря отрицательно покачал гривой.
– Пей еще.
– Не поможет, сильно заколдован.
– Мне Костя звонил, – неожиданно вклинился Макс.
– Горе?
– Горе. Тут такой замес выходит. Нас Кава с Колобком хотят к ответу подвести. Жескач конкретный.
– Что за погоняло у него?
– У кого?
– У этого Кости, ебануться, Горе. Как что ляпнет, так все не в жилу. Ему бы в похоронном бюро работать. А нам надо было с каким-нибудь Васей Балдежом работать.
– Смех-то левый. Кава так не оставит. Он, подонок, время выждал, сейчас исполнит.
– А что он предъявит? Где написано, что это наша делюга. Может, он прокурора со следаком себе посватал, мышь! – закипал Чика.
– Может. Нам надо быть готовыми.
– Ну, я готов, а хули понту? К чему готовиться. Грязевые ванны принимать.
– ?
– Помочь не помогут, но к земле привыкнешь. Вон Савку без подготовки к дереву приколол, пингвин ананасовый. Или ты с жульманами стебануться предлагаешь, умник.
Макс разумно промолчал, отхлебывая пиво из уже початой банки. Но, оторвавшись, все же изрек.
– Еще Наполеон говорил: «Искусство войны – это наука, в которой не удается ничего, кроме того, что было рассчитано и продумано».
– Слышь, ты, стратег, воевать удумал.
– Можно сделать противоход, – сдержанно продолжал Малецкий. – Надо завалить и Каву, и Колобка, в пизду.
Чика присвистнул:
– Ни кисло тебя вставило на вчерашние дрожжи.
Теперь взорвался сдержанный Максим.
– Ну а ты-то что предлагаешь, ждать, пока они твои кишки на пиковину намотают или всех нас на ремни распустят. Жди, если ума на большее не хватает. Подготовим реально и исполним. Кто сейчас разбор чинить станет. Времена отмороженные, антикваров всяких хватает. Смотрел Кава за городом, соберутся на толковище, поставят другого.
– Базара нет, – поддержал Борек. – Все лучше, чем вслед за Савкой рысачить. А я еще и в армию не успел сходить…
* * *
Но судьба – это та самая женщина, способная разнести вдребезги твое сердце, горько огорчить, разочаровать. Впрочем, как и порадовать. У каждого она своя, как любовница, с одной лишь разницей. Судьба – не изменяет своему избраннику, равно как и он ей.
Кава, размышляя о смысле жизни, тупо разглядывал свои блуждающие вены. Наконец он принял, на его взгляд, верное решение. Колобок допивал свой утренний сок и напряженно ожидал распоряжения босса.
– Слава, возьми машину и будь любезен, прокатись до цыгана на коттедж.
– Я тебя понял, Ринат, сколько взять?
– Вцепи на нормальную дозу, больше не надо, чтобы день не был потерян.
Колобок неуютно поерзал. Вор заметил эти движения и ухмыльнулся:
– И на себя, Славик, возьми, какие дела, конечно.
Славик оживился, как мандарин под елкой, и покинул помещение. Вор был консервативен, брал ширево лишь в проверенном временем месте. Цыган держал элитную яму и банковал не соломкой, а хорошим «черычем». Жулик в свою очередь лояльно крышевал барыгу еще со времен агонизирующей Империи зла. Слава впрыгнул в серую девятку и…
* * *
С 1988—89 год. Слава Райкман, осужденный четвертый раз по статье 1621 (разбой), был поставлен смотрящим на ИТК-7/1 по протекции Рената Казанского, с которым по предыдущей ходке Райкман был семейничком. Гудлай, так в шутку кликал Славу Кава за прямую принадлежность к еврейской национальности.
Надо отметить, с ролью смотрящего Слава справлялся стремительно и напористо. За него говорили, мол, делает бродяга себе карьеру.
– Брат, там хуепутало один в отряд третий заехал.
– Что за перец? – поинтересовался Колобок у своего семейничка дяди Вади.
Второму было лет под сраку. Смерть посрать отпустила, а он все не мог соскочить, по лагерям мотался, туберкулез словил хронический.
– Я моляву с воли получил, он – барыга, ханкой да маковой соломкой банковал. Его за эту тему и приняли. Но не в том суть. С этой ямы ширево дочь моя брала. От передэ с год назад…
– Померла?
Дядя Вадя зажмурился.
– Ну, извини, что хочешь от этого? Ее ведь никто не заставлял. Колхоз – дело добровольное.
– Да пойми, Славик, этот перец ее и присадил. Вот этот хуйло спал с ней. Она в тот кон просто ваксу побухивала. А он… Короче, время прошло, она «глухо торчать» стала.
– А где ее «гнилушки» (мозги) были?
– Молодая, и это самое – чувства…
* * *
Девятка гальмонула скатами и скрылась за плавным поворотом коттеджного поселка. Слава включил радио, его настроение заметно улучшилось. Разломаться с утра хорошим «Гариком» (героин) – это удачное начало трудового дня…
* * *
– Слушай, Слава, давай из этого фуцына «армянскую королеву» замастырим (опустить).
– Я уважаю твои отцовские чувства, но за какие заслуги?
– Ну, «поставим его на лыжи» (создать невыносимые условия), подведем ему хуй к носу.
– От меня-то чего хочешь?
– Да только дай добро, чтобы беспределом не обозвали, и не мешай. Я сам исполню. Все по пути, бля буду, Слава.
– Смотри, дядя Вадя, зехерами своими «гнуловку» мне не обеспечь (скомпрометировать).
– Ты же меня еще со столыпинского знаешь.
– Лады, я впрягаться не стану, ну и ты смотри, не влупись…
* * *
Колобок заложил руля, и девятка серая, как его утренние намерения, въехала в поселок городского типа. На самом краю, гордо доминируя над остальными, торчал отштукатуренный коттедж Цыгана. Слава припарковался у кованных ворот и условно профонил клаксоном. В мгновение пустоту за воротами заполнил солидный лай. Баритон принадлежал овчаркам азиатам. Такие четыре теленка дефилируют, звеня кандалами. С ними не забалуешь. Рассказывали, что когда омоновцы брали приступом цыганский особняк, одного из флибустьеров фемиды уронил теленок и разорвал правую ногу.
Слава инстинктивно вжался в спинку сидения. Лай прекратился, но не сразу, азиаты, отходя, огрызались. В воротах появился героиновый джонка.
– Привет труженику теневой экономики, – вышел из машины Колобок.
Цыган ответил любезной взаимностью. – Ну, где твой смысл жизни, разделенный на граммы?
– Заходить будешь?
– Да нет уж, я как-нибудь тут покурю.
– Я их в псарню загнал.
– Береженного…
* * *
В третьем отряде было тихо, лишь в дальнем углу трещали о доску зарики и передвигались фишки. Да еще в пол тона кто-то с кем-то переговаривался. Скрипнула дверь. Вальяжно, как по Бродвею, прошел по коридору цирик-пупкарь. Посмотрел с интересом на играющих в нарды, а после, что-то вспомнив, ретировался.
Сергей уселся на своей панцирной шконке и тихо, стараясь не раздражать тишину, перелистывал глянцевый журнал. Вокруг этого молодого человека за последние две недели обстановка раскалилась до температуры домны. Создавались все условия для его подводки. Сначала сели играть в карты подле него. По ходу игры предъявили парню, что, якобы, тот «шнифты в стиры пилит» (в карты смотрит).
