Была в училище также казачья сотня, под командой полковника Пешкова, который был известен тем, что приехал из Сибири в Петербург верхом. Казаки жили отдельно, в своих бараках, и "цуканья" у них не было. Они вообще были серьезнее юнкеров эскадрона и лучше их учились.
Я с семилетнего возраста мечтал поступить в Николаевское Кавалерийское училище и вот, наконец, мое желание исполнилось! Кадетскую форму я проносил в течение пяти лет и, наконец, стал настоящим военным. Мы ходили в высоких сапогах со шпорами, у нас были темно-зеленые двубортные мундиры, с унтер-офицерскими галунами на погонах, на воротнике и на красных обшлагах рукавов. Фуражка была солдатская, то есть бескозырка, с красным околышем и черными кантами, с темно-зеленым верхом. Шашка носилась на белой сыромятной плечевой портупее, на ножнах которой было гнездо для штыка. Какое счастье было надеть шашку! Шинели были серые, солдатского сукна и, конечно, по юнкерской моде очень длинные, почти до пят, с красными петлицами, с черными кантами. Перчатки мы носили белые, замшевые.
Когда окончился лагерь и мы покинули Красное Село, доктора снова решили, что я не могу проводить зиму в Петербурге, и дяденька нашел выход из этого положения: он предложил остаться на зиму в Павловске. Мы поселились с Иоанчиком в левом флигеле Павловского дворца, в наших детских комнатах, с которыми было связано так много милых воспоминаний. Учение наше продолжалось под наблюдением неутомимого и распорядительного Бородина, преподаватели приезжали из Петербурга, по утрам до завтрака шли лекции. Завтракали мы с родителями, дяденькей, сестрой и братьями, и нас садилось за стол человек пятнадцать. Прежде чем сесть за стол, мы пели молитву "Очи всех на Тя, Господи, уповают", а встав из-за стола - "Благодарим Тя, Христе Боже наш".
После завтрака мы ездили верхом с дяденькой и братьями. Прогулка продолжалась полтора часа, какая бы ни была погода; у нас была целая система фуфаек, количество которых зависело от погоды. Этому научил нас дяденька, который ездил по три лошади в день в течение многих лет и приобрел большой опыт в способах одевания. Дяденька следил по часам за продолжительностью аллюров: сперва мы шли шагом десять минут, затем рысью десять - иначе говоря версту шагом, две рысью - по уставу. Затем шли две версты галопом с правой ноги, то есть три и три четверти минуты верста, всего семь с половиной минут, после этого десять минут шагом и снова две версты галопом, но с левой ноги. Когда двигались шагом, часто пели песни, которым обучил нас дяденька: "За дружеской беседой", "Вечер поздно из лесочку". "Понапрасно Ванька ходишь"; во время прогулки дяденька также учил нас ломке строя, мы не сразу могли понять, как из колонны справа по шести перестраиваться в колонну справа по три или из колонны слева рядами перестроиться в колонну слева по три.
Вернувшись домой, мы снова принимались за занятия, готовились к лекциям, занимались языками.
Обедали мы в чисто-семейной обстановке; после обеда отец садился за пасьянс в своем большом кабинете, в котором между двойными рамами жили снегири, которых отец очень любил. Мы располагались вокруг него. Матушка вязала крючком что-нибудь из шерсти. В десять часов она уходила к себе.
Наступила осень, а вместе с ней начались и беспорядки 1905 года, вызванные неудачной японской войной. В Колпине, где были известные заводы, тоже были беспорядки. Поговаривали, что колпинские рабочие собираются идти громить наш Павловский дворец. Дяденька просил великого князя Владимира Александровича поставить во дворец караул. С тех пор два года подряд стоял у нас унтер-офицерский караул, а по ночам ходил вокруг дворца дозор. В Петербурге шумели страсти, происходили беспорядки и забастовки, но в нашем милом Павловске все было спокойно.
Вспоминая прошлое, мне хочется сказать несколько слов о великом князе Владимире Александровиче, двоюродном брате моего отца.
Он очень тяжело и глубоко переживал невзгоды, обрушившиеся на Россию. Он был глубоко русский и очень умный человек, и ясно видел, куда ведут события. Слава Богу, он не дожил до революции 1917 года. Впоследствии проф. Б. В. Никольский, читавший брату Олегу и мне римское право, и во время первой революции выступавший на митингах, как крайне-правый, рассказывал нам, что Владимир Александрович вызвал его как-то к себе в Царское Село и долго говорил с ним. Он говорил со слезами на глазах, как ему больно, что левая печать нападает на столь любимые им войска Гвардии, которыми он до этого так долго командовал.
Он носил седые баки и брил подбородок; черты лица его были очень красивы и породисты. Голос был громок и приятен.
Государь в 1905 году до поздней осени оставался в Петергофе, где у него происходили совещания с великим князем Николаем Николаевичем (заменившим великого князя Владимира Александровича на посту Главнокомандующего), гр. С. Ю. Витте и министром Двора бар. Фредериксом. На этих заседаниях и было решено издать манифест 17-го октября о "свободах" и учредить Государственную Думу.
Глава седьмая
Той же зимой 1906 года у нас в Павловске обедали Государь, Государыня и великий князь Михаил Александрович. После обеда Государь и Миша ходили осматривать помещение, в котором жили братья и мы с Иоанчиком. Наши воспитатели стояли тут же, в коридоре, и Государь, как всегда, любезно с ними поздоровался. Он и Миша расписались в моем альбоме, который мне когда-то подарила тетя Оля. Больно думать, что этот альбом пропал в России - в нем было столько исторических и памятных подписей!
Как-то и мы все обедали у Государя в Царском Селе, в Александровском дворце. Как сейчас помню, это было в день похорон принца Константина Петровича Ольденбургского, на которых Государь утром присутствовал. Когда мы приехали в Александровский дворец, нас провели в гостиную Государыни. В скором времени вышли Государь и Государыня. Обед был в столовой, в которой стояли шкалы красного дерева - библиотека Александра I. На шкапах сверху были расставлены гипсовые конные фигуры, изображавшие солдат и офицеров русской конницы времен Императора Николая I.
Отец сидел по правую руку Государыни, а матушка справа от Государя. Я совсем не знал Александровского дворца, в котором был всего раза два в детстве, и потому меня все очень интересовало. После обеда мы опять прошли в гостиную Государыни. Помню, что Государь показал нам свой приемный кабинет в стиле Мепеля. Раньше этот кабинет и гостиная Императрицы составляли одну залу. Ее превратили в две большие комнаты с коридором между ними. По стилю они совсем не подходили к Александровскому дворцу, который весь был выдержан в стиле Ампир.
В приемном кабинете Государя были хоры, которые соединялись с гостиной Императрицы. Матушка находила, что для Государя небезопасно иметь такие хоры, на которых легко можно спрятаться. Я думаю, что она была права, но отец был с ней не согласен. Он был вообще оптимистом.
В приемном кабинете Государя стоял большой биллиард с лузами и висели картины. Помню, что над угловым диваном висела картина кисти Детайля, изображающая Государя на маневрах перед лейб-гусарами. Государь встал на диван, показывая отцу картину и называя по фамилиям офицеров, на ней изображенных. За письменным столом висел большой портрет Александра III, во весь рост, работы Серова. Государыня долго нас не отпускала и мы уехали за полночь.
В 12 часов ночи в коридоре, в который выходили комнаты их величеств, были поставлены конвойные часовые с вынутыми шашками, что произвело на Иоанчика и на меня большое впечатление. Так делалось тогда каждую ночь.
11-го апреля 1906 г. родилась наша младшая сестра Вера. Отец послал нас к Государю и Государыне объявить им о прибавлении нашего многочисленного семейства. Мы с Иоанчиком надели парадную форму и с восторгом поехали в Царское Село. Нас провели в будуар Императрицы, он был сиреневый (она очень любила сиреневый цвет) и в нем стояли кусты сирени в горшках, огороженные низкой решёткой. Так делалось и у нас в Мраморном дворце и в Павловске.
