- Как вам угодно, мама.

- Ты согласись.

- Мама, я с вами всегда согласна.

- Да, согласись. Где нам теперь искать другого подмастерья? Я старая, ты девушка… похлопотали… У нас свое есть - мы в тягость им не будем. Дай ручку - согласись.

Ида подала матери руку.

- Ну, Берточка! - позвала старушка, - согласна - пусть будет так, как вы хотите с мужем.

Берта Ивановна опустилась у материнского кресла на колени и, поцеловав ее руку, осталась в этом положении.

Madame Норк долго ласкала обеих дочерей и проговорила сквозь слезы:

- Вот и Манька моя будет рада, дурка, как узнает Ида! я говорю, Манька-то наша: она как узнает, что мы вместе живем, - она обрадуется.

- Обрадуется, мама, - ответила Ида; проводив Шульцев, уложила старушку в постель, а сама до самого света просидела у ее изголовья.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Фридрих Шульц сам взялся разверстать и покончить все дела тещи. На другой же день он явился к теще с двумя старшими детьми и с большим листом картона. на котором в собственной торговой конторе Фридриха Фридриховича было мастерски награвировано на русском и немецком языке:

“Токарное заведение, магазин и квартира передаются. Об условиях отнестись в контору негоцианта Шульца et C-nie, В. О., собственный дом на Среднем проспекте”.

Щульц собственноручно поставил этот картон на окно у которого обыкновенно помещалась за прилавкам Ида. Далеко можно было читать эту вывеску и имя негоцианта Шульца. Впрочем, вывеска эта не принесла никакой пользы. Преемников госпоже Норк Шульц отыскал без помощи вывески и сам привел их к теще. Заведение, квартира, готовый товар и мебель - все было продано разом. Старушка удержала за собою только одну голубую мебель, к которой она привыкла.

- А вы, сестра, не оставите ли себе чего? - отозвался Шульц, надевая в магазине свою высокую негоциантскую шляпу.

- Нет, ничего, - отвечала Ида.

- Любимое что-нибудь?

- У меня вещей любимых нет.

- Фортапьян, Идочка, фортепьян-то себе оставь, - послышался из залы голос Софьи Карловны.

- Нет, мамочка, не надо, - отвечала, встрепенувшись, Ида.

- Оставь, дружок, - убеждала, выползая, старушка.

- Мама, да какая я музыкантша?

- Мне когда-нибудь вечерком поиграешь; я люблю, когда ты играешь.

- Я вам на сестрином поиграю, когда прикажете, - отвечала, рассмеявшись, Ида.

- И то дело; есть у нас и своя этакая балалайка, - зарешил Шульц и отправился домой писать с преемником условие.

В этот же день Шульц, обогнав меня на своем гнедом рысаке, остановился и рассказал, что он перевозил свояченицу и тещу “в свою хату”.

- Что ж им торомошиться-то больше? - рассуждал он. - Слава богу, есть своя изба, хоть плохенькая, да собственная, авось разместимся. - Он понизил голос до тона глубокой убедительности и заговорил: - Я ведь еще как строил, так это предвидел, и там, помилуйте, вы посмотрите ведь, как я для них устроил. Ведь не чужие ж в самом деле, да, наконец, у них ведь и свое есть.

- Есть разве?

- Ну да, еще бы! Тысяч восемь теперь всего-то наберется. Случись ведь что со старушкой, так ведь сестре на всем готовом и процентов истратить некуда. Да что: я вам скажу, еще дай бог всякому так кончить, как они.

Шульц крикнул кучеру: “Пошел!”

Вот уж и слово кончить применилось к тебе, дорогая Ида Ивановна! Вот и масштаб для тебя составлен и дорога твоя предусмотрена: непочатыми будут твои капиталы, и процентов тебе не прожить.

“Еще и всякому так дай бог кончить!”…

О боже! боже! как страшно и как холодно становится на свете живому человеку, когда сведешь его на этот узкий, узкий путь, размеренный масштабом теплого угла, кормленья и процентов! А еще и тебе скажут ближние твои: благо тебе, искренний, зане многим на земле и еще того хуже: зане у многих на земле нет ни угла, ни крова, ни капитала в кармане, ни капитала в голове, ни капитала в характере и в нраве. Но и чрез золото так точно льются слезы, как льются они и чрез лохмотья нищеты, и если поражает нас желтолицый голод и слеза унижения, текущая из глаз людей нищих духом, то, может быть, мы нашли бы еще более поражающего, опустясь в глубину могучих душ, молчащих вечно, душ, замкнутых в среде, где одинаковы почти на вид и сила и бессилье. Мы ужаснулись бы, глядя, как их гнетет и давит спящая их собственная сила; как их дух, ведун немой, томится и целый век все душит человека. Так Святогор, народный богатырь нашего эпоса, спит в железном гробе; накипают на его гробе закрытом все новые обручи: душит-бьет Святогора его богатырский дух; хочет витязь кому б силу сдать, не берет никто; и все крепче спирается могучий дух, и все тяжче он томит витязя, а железный гроб все качается.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я вечером зашел к Норкам. Ида Ивановна сидела одна в магазине, закрытая от окна не снятою еще вывескою о передаче магазина.

Подавая мне руку, она только молча кивнула головою.

Я сел в простенке, так что если бы кто подошел с улицы даже к самому окну, то меня ему все-таки не было бы видно.

Ида сама рассказала мне, что они прекращают торговлю и переселяются к Шульцу.

- Вы ведь, - опросил я, - нехотя это делаете, Ида Ивановна.

Девушка помолчала, сдвинула слегка брови и отвечала:

- Нет… все равно уж! Пусть будет как маме угодно.

- Ваш век, можно думать, длиннее Софьи Карловниного.

- Если мама умрет, я тогда поеду к Мане, - произнесла Ида скороговоркой и, быстро распахнув окно, добавила: - Фу, господи, как жарко!

Она высунула головку за окно, и мне кажется, она плакала, потому что когда она через минуту откинулась и снова села на стул, у нее на лбу были розовые пятна.

- Фриц идет, - проговорила она, принимаясь за оставленную работу.

Я посмотрел в окно, никого не было видно.

- Он далеко еще, не увидите.

- А как же вы-то его увидали?

- Я не вижу его. - Ида улыбнулась и добавила: - Мой нос полицеймейстер, я его сигару слышу.

В эту минуту щелкнула калитка палисадника и под окном действительно явился Шульц.

Не знаю почему, я не поднялся, не заявил ему о своем. присутствии, а остался вовсе не замечаемый им по-прежнему за простенком.

- Ну да, - начал Шульц, - я всегда говорил, что беды ходят толпами.

- Тише, - проговорила Ида.

Она встала, затворила дверь из магазина в комнаты и снова села на свое место.

- Что такое?

- Вот что, - начал Шульц, - Маня оставила мужа. Ида вскочила и стала у шкафа. Шульц говорил голосом нервным и дрожащим.

- Мне вот что пишет муж ее. Не беспокойтеся давать мне свечки, я вам прочту и так, - и Шульц прочел холодное, строгое и сухое письмо Бера, начинавшееся словами: “На девятое письмо ваше имею честь отвечать вам, что переписка между нами дело совершенно излишнее”. Далее в письме было сказано, что “мы с Марией расстались, потому что я не хотел видеть ее ни в саване, ни в сумасшедшем доме”. Известное нам дело было изложено самым коротким образом, и затем письмо непосредственно оканчивалось казенною фразой и крючковатой подписью Бера.

- Как вам это нравится? - спросил Шульц, дочитывая письмо. Ида молчала.

- Ведь этого не может быть! Ведь это вздор! все это выдумка!

- Не говорите только, пожалуйста, об этом матери.

- Да нечего и говорить… это невозможно!.. das ist nicht moglich.( Это невозможно (нем.).)

- Конечно, - уронила Ида.

Шульц посмотрел в глаза свояченице и, черкнув во зажигательнице спячкой, сказал:

- Я думаю, однако, пению время, а молитве час. Вы еще молоды, чтобы надо мною смеяться.

- А!.. Вот то-то б вам поменьше хлопотать! Да! да не das ist nicht moglich, a это gewiss, Herr Schulz, gewiss (Конечно, господин Шульц, конечно (нем.).)… вы погубили нашу Маню. - Покорно вас благодарю, - произнес с шипением Шульц.

- Вы! вы! и вы! - послала ему в напутствие Ида, и с этими словами, с этим взрывом гнева она уронила на грудь голову, за нею уронила руки, вся пошатнулась набок всей своей стройной фигурой и заплакала целыми реками слез, ничего не видя, ничего не слыша и не сводя глаза с одной точки посередине пола.