Я придержал коня и спросил бойцов:

— Братцы, вы кто такие?

— Чего спрашиваешь, не видишь, что ли!

— Да вижу, что бойцы. А какой части?

— 3-й бригады 42-й стрелковой дивизии, — ответил молодой худощавый боец, одетый в рваный полушубок и черную, похожую на воронье гнездо, папаху.

— Чего каркаешь, сорока? — сердито прикрикнул на молодого заиндевелый коренастый бородач, видно старый солдат. — Нешто каждому встречному говорят, какой части? А может, это шпион? — кивнул в мою сторону бородач.

— Так ведь командир он, сразу можно признать, — оправдывался молодой боец.

— Командир, командир, — подтвердил мой ординарец.

— Куда же вы идете? — продолжал я расспрашивать бойцов.

— Как куда? Наступаем согласно приказу.

— Наступаете! А где ваши командиры, где винтовки?

— Командиры позади, едут на санях. Там и наши винтовки. Мы же идем с тылу. Вон в той деревне выдадут винтовки, погреемся, да и дальше.

— Вот что, ребята: вы дальше той деревни не ходите. Там за высотками белые казаки, заберут они вас в плен, а то и порубят.

— Чего белые, когда впереди Абыденный — ты, брат, не сбивай нас, сами знаем, куда идтить.

— Нет, там белые! Красные заняли Новый Оскол. Держитесь левее — и вы свяжетесь с нашей 6-й кавалерийской дивизией.

— Да ты нас не агитируй! Абыденный давно ушел вперед.

— Так я и есть Абыденный, — засмеялся я, догадываясь, что речь идет обо мне.

Старый солдат снял папаху, посмотрел на меня, как бы прицеливаясь, и сказал:

— Тоже мне Абыденный нашелся!

— Дураки, слушать надо, правду вам говорят, — вмешался Кравченко.

— А ты проваливай своей дорогой, молод учить-то.

Поднялся шум.

— Ну, Николай, поехали. Там наша застава задержит их.

Колонна растянулась по полю и, казалось, не будет ей конца.

К утру мороз начал крепчать. Мы подъезжали к поселку Барсук, где по донесению Городовикова должен был остановиться штаб его дивизии.

Перед глазами у меня все еще стояла нескончаемая цепочка бойцов-пехотинцев, мерзнущих в своей плохой одежонке, должно быть голодных, но упорно пробивающихся вперед, к желанной победе. «В каких неимоверно тяжелых условиях люди борются за свою народную власть, за землю и свободу», — думал я.

Городовикова мы отыскали быстро. Несмотря на ранний час, он и его начальник штаба Косогов были уже на ногах. Ока Иванович доложил мне о ходе прошедших боев. Я в свою очередь информировал его о своем решении прекратить наступление армии впредь до уточнения задачи и указал порядок действий 4-й дивизии. В частности один из полков дивизии я приказал разместить в Велико-Михайловке в связи с тем, что сюда должно было приехать командование фронта.

Городовиков предложил мне завтрак, но я не спал ночь и так устал, что было не до еды. Не снимая гимнастерки, я лег в постель Городовикова, но поспать не пришлось: прискакал боец с донесением от Тимошенко.

В донесении говорилось, что 3-я бригада 42-й стрелковой дивизии, продвигавшаяся к линии фронта без оружия, попала под удар белоказаков и потеряла около полутора сотен человек; бригада была бы полностью уничтожена, если бы не подоспели на помощь части 6-й кавалерийской дивизии.

— Вот вам и результат наступления «согласно приказу», — вслух подумал я и рассказал Городовикову о своей встрече с 3-й бригадой, а в заключение прочел донесение Тимошенко.

— Эх, попал бы мне командир этой бригады… — зло бросил Городовиков. — Стрелять надо таких, и больше ничего.

Взволнованный участью 3-й стрелковой бригады, я долго молча ходил по комнате.

Вдруг дверь распахнулась и в комнату ввалился здоровенный краснолицый детина. Обращаясь ко мне, он забасил:

— Вы будете кавалерийский начдив? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я командир 3-й бригады 42-й стрелковой дивизии. Представьте себе, второй день ищу свою бригаду, а ее и след простыл. Вот вам и пехота не шагает, а летит…

Я, до боли сжав кулаки, шагнул навстречу вошедшему.

— А, вот вы где! Вот как вы командуете!

Городовиков, положив руку на кобуру нагана, искоса угрожающе поглядывал на краснолицего.

— Где вы были, когда бойцов вашей бригады рубили казаки? — едва сдерживая себя, спросил я этого горе-комбрига.

Он залепетал что-то невразумительное и, озираясь по сторонам, начал пятиться к двери, споткнулся о порог комнаты и с грохотом вывалился в сени. Городовиков бросился за ним и ловко угостил его тумаком. Вернувшись, Ока Иванович пожаловался:

— Зло берет, упустил. Здоровый, черт, я его… а он на лошадь вскочил и ускакал.

Расстроенный и возмущенный случаем с 3-й стрелковой бригадой, я поехал в Велико-Михайловку, решив найти начальника 42-й дивизии и арестовать его. Но найти начдива сорок второй мне не удалось. Побывав в частях и осмотрев в Велико-Михайловке помещения, приготовленные для штаба армии, поздно вечером я приехал в Новый Оскол.

Меня встретил комендант штаба армии Гонин.

— Где Погребов? — спросил я Гонина.

— Да носится где-то со связью, товарищ командарм. Опять какой-то полк 42-й стрелковой дивизии перехватил провод…

Вскоре в штаб прибежал Погребов. В ответ на мой вопросительный взгляд он, поеживаясь, развел руками…

Я сердито накинулся на него.

— Какая сатана там перехватывает связь?

В это время в комнату к нам вошли два командира и представились. Один из них оказался начальником штаба 42-й стрелковой дивизии, второй начальником связи этой дивизии.

— Вот вы мне и нужны. Кругом отличается 42-я стрелковая дивизия, а начальника не найдешь!

Я был намерен отчитать их так, чтобы помнили всю жизнь, но вбежал Гонин и прервал меня.

— Связь в семи километрах от Нового Оскола перехватила 42-я стрелковая дивизия, — доложил Гонин. — Связисты 42-й дивизии потянули провод в город.

— Как это потянули? — обратился я к начальнику штаба дивизии.

— Возможно, что так, — ответил тот. — Но вы не беспокойтесь, связь тянут в штаб дивизии, а мы к вашим услугам.

— Ну, хорошо, — согласился я. — Вы только проследите за своими людьми. Со связью у меня скандал, и всё из-за ваших частей. Давайте сверим часы, и ровно через четыре часа доложите мне, что связь с фронтом установлена. Вот мой начальник штаба. Держите с ним связь.

Все ушли… Я лег спать и ровно через четыре часа проснулся.

Вошел Погребов.

— Связь есть? — спросил я.

— Нет, Семен Михайлович.

— Как нет?

— Куда-то пропали эти из сорок второй дивизии.

Я вышел из себя.

— Где Гонин? Пусть сейчас же подает сани!

В сани сели я, Погребов, начальник снабжения армии Сиденко и Гонин. Приехали в штаб 42-й стрелковой дивизии, а там, кроме часового, — никого.

В помещении штаба дивизии, освещенном тусклым светом фитиля, стоял длинный конторский стол да несколько старых, ободранных стульев. В маленькой прихожей были свалены в кучу несколько мешков с бумагами, десяток катушек с проводами и какие-то полуразбитые ящики.

— Где начальство? — спросил я у часового.

— Не знаю.

— А что же ты здесь стоишь?

— Вот свалили, — часовой кивнул на кучу имущества, — поставили и стою.

Я устало опустился на стул: какие негодяи! И как я им мог поверить! Наговорили и скрылись.

— А вы тоже хороши, не проверили этих мошенников! — напустился я снова на Погребова и Гонина.

Вдруг дверь распахнулась и в помещение вошел человек в венгерской куртке и папахе с малиновым верхом. Я взглянул на вошедшего и решил: начдив сорок второй; я его ищу, а он тут собственной персоной.

— Где ваша третья бригада? — резко в упор спросил я вошедшего.

— Какая бригада?

— Вон как! Подумать только — какая бригада! Да вы ничем не отличаетесь от своих подчиненных, вы такой же, как и командир этой бригады!

Вошедший снял пенсне и, слегка приоткрыв рот, с удивлением рассматривал меня.

— Позвольте сказать… — попытался он прервать меня.

— Что сказать? Сказать, что вы все-таки начдив… и кричать на вас не всякому позволено… Бездельник вы, а не начдив!