Если прийти на остановку «Солнечная» в районе полудня, то в толпе, ожидающей трамвая, можно увидеть мужчину лет тридцати, ростом чуть выше среднего, в строгом чёрном пальто и с кожаной сумкой через плечо. Если подойти к нему ближе, можно разглядеть выбивающиеся из-под шляпы светло-русые волосы. Человек этот садится на трамвай под номером 15 и всегда платит за проезд, едва зайдя в салон. Лицо у него доброжелательное, но какое-то уставшее. Более всего он похож на клерка или мелкого чиновника, если бы тот вдруг решил воспользоваться общественным транспортом.
Об этом человеке Кольчугину рассказал Арсений. По его словам, незнакомец был как две капли похож на Виталия. Настолько похож, что Арсений даже пару раз обознался и дружески похлопал двойника по плечу.
— А я и не смутился почти, — говорил Арсений. — Людей на свете стало так много — чего же удивительного, если качества, черты, привычки в некоторых из них совпадают в той же комбинации, что и в тебе. Я вот иногда разговариваю с кем-нибудь, как сейчас с тобой, а сам думаю — сколько, интересно, людей в мире одновременно со мной ведут похожую беседу? В другом месте, в другой обстановке, на другом языке… А ты, всё-таки, на «Солнечную»-то сходи, посмотри ради интереса. Один в один! Сам убедишься.
Кольчугин приходил на трамвайную остановку каждый день во время обеденного перерыва. Он вглядывался в фигуры людей по обе стороны от рельсов и ждал прихода 15-го маршрута. Когда трамвай прибывал, Кольчугин наблюдал, как незнакомые мужчины и женщины, кто ловко, а кто неуклюже и кряхтя, поднимались по ступенькам, как закрывались прозрачные двери и как, громыхая и звеня, 15-й мчался к следующей остановке. Всегда одно и то же — и никакого человека в чёрном пальто. Ни на остановке, ни в самом трамвае (Кольчугин видел через стекло) не было никого, кто был бы хоть немного, хоть издалека похож на него самого.
Решив предпринять последнюю попытку, он сел в трамвай под номером 15 и поехал на нём по апрельскому городу. Прохладное солнце играло в стеклах витрин, в лужах, по которым, взрывая мутную воду, проносились машины. Люди заходили в трамвай, и на какое-то время их с Кольчугиным объединяла общая дорога. Он тщился запомнить их лица, одежду, позы, но ему это никак не удавалось — слишком быстро они уходили.
— Конечная! — крикнул кондуктор из другого конца трамвая.
Взгляд Кольчугина уперся в гаражи, за которыми виднелись промышленные постройки, склады, длинные низкие здания. Через дорогу от трамвайных путей стояли в ряд четыре пятиэтажки. Кольчугин никогда не был в этом районе — ни по службе, ни из интереса не приходилось ему доезжать до конечной остановки. Кажется, рядом был какой-то водоём — из-за его прохладной близости казалось, будто солнце здесь почти не греет. Кольчугин плотнее застегнул пальто и надвинул на уши шляпу; он подумал о том, как могла бы выглядеть конечная остановка трамваев в его городе, — но только на секунду. Ему было грустно, и зябко, и смешно оттого, как поспешно и бесцельно он приехал сюда. Он стоял один, озираясь по сторонам в поисках чего-то знакомого и хоть немного узнаваемого — но ничего не находил. Ему вдруг отчаянно захотелось охватить взглядом весь этот пригород — целиком, без остатка, со всей его новизной и неизвестностью, которая в нём не нуждалась и даже, может быть, не знала, что он существует. Но видел он только отдельные мелкие черты: дома с прямыми плечами, деревья по обочинам, облепленные вороньём, будто чёрной листвой, редкие тени проезжающих машин. А в воздухе уже появилось то обманчивое предчувствие близкого лета. Сырой ветер продувал насквозь, и было слышно, как рельсы подрагивают от приближения трамвая, который отчего-то всё никак не появлялся из-за поворота.