Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Это слово, ПТР, было частично истолковано благодаря другому слову, подобным же образом написанному в другой группе иероглифов на стеле, глифом ему служило изображение открытого глаза, истолкованного Де Руже [227] как «показаться», а Бунзеном – как «осветитель», что более правильно. Как бы то ни было, слово Патар или Петер поместило бы обоих, как учителя, так и ученика, в круг посвящения и соединило бы их с Тайной Доктриной, тогда как в «Сиденье Петра» мы едва ли можем усмотреть какую-либо связь с Петромой, двойными каменными дощечками, употребляемыми иерофантом при высшем посвящении в течение завершающей мистерии, как уже упоминалось, так же и с питха-стхана (сиденье или место сиденья) – термином, употребляемым в мистериях тантриков в Индии, в которых конечности Сати разбрасываются и затем снова соединяются, как конечности Озириса Изидой.[228] Питха – санскритское слово, оно также употребляется для обозначения сиденья ламы-посвятителя.

Разобраться, являются ли все вышеприведенные термины просто «совпадением» или чем-то другим, предоставляем нашим ученым символогам и филологам. Мы констатируем факт и ничего больше. Многие, другие писатели, намного более ученые и заслуживающие быть выслушанными гораздо больше, чем автор данных строк когда-либо претендовал, достаточно наглядно доказали, что Петр никогда не имел какого-либо отношения к основанию Латинской церкви; что его предполагаемое имя Петра или Киффа, так же как и его апостольство в Риме является ничем иным, как просто игрой с термином, который в каждой стране означал, в той или иной форме, иерофанта, или истолкователя мистерий; и, наконец, что он вовсе и не умер мученической смертью в Риме, где он, по всей вероятности, никогда не был, а умер, дожив до почтенной старости в Вавилоне. В «Сефер Толдот Иешу», еврейской рукописи великой древности – это, очевидно, подлинник и очень драгоценный документ, судя по тому, как заботливо евреи скрывали его от христиан – Симон (Петр) упоминается как «верный слуга Бога», который проводил свою жизнь в аскетизме и медитации, как каббалист и назарей, который жил в Вавилоне «наверху башни, составлял гимны, проповедовал благотворительность», и там умер.

Тайная доктрина. Том II - i_009.png

ОТДЕЛ XVII

АПОЛЛОНИЙ ТИАНСКИЙ

В «Разоблаченной Изиде» сказано, что величайшие учителя богословия согласны в том, что почти все древние книги написаны символически на языке, понятном только посвященным. Примером тому является биографический очерк об Аполлонии Тианском. Как известно каждому каббалисту, он охватывает всю герметическую философию, являясь во многих отношениях двойником преданий, оставленных нам о царе Соломоне. Он читается, как сказка, но как и в случае последнего, иногда факты и исторические события преподносятся миру под окраской выдумки. Путешествие в Индию во всех своих стадиях представляет собою, конечно, аллегорически, испытания неофита, давая в то же время географическое и топографическое представление об определенной стране в таком виде, какова она и теперь, если только знаешь, где ее искать. Долгие беседы Аполлония с брахманами, их мудрые советы, и диалоги с коринфянином Менипом дали бы, если их истолковать, Эзотерический Катехизис. Его посещение царства мудрецов, его беседы с их царем Хиархом, оракулом Амфиарауса, символически объясняют многие из сокровенных догм Гермеса – в нарицательном значении этого имени – и оккультизма. Это звучит поразительно, и если бы это утверждение не было бы поддержано многочисленными уже проделанными вычислениями, и тайна не была бы уже наполовину раскрыта, пишущая эти строки никогда не осмелилась бы это сказать. Путешествия великого мага описаны правильно, хотя и аллегорически – то есть все рассказанное Дамисом действительно имело место – но повествование обосновано на знаках Зодиака. Как транслитерированное Дамисом под руководством Аполлония и переведенное Филостратом, это и впрямь чудо. В заключение того, что теперь можно рассказать об этом чудесном адепте из Тианы, значение наших слов станет яснее. Пока что достаточно сказать, что упомянутые диалоги раскрыли бы наиболее значительные тайны природы, если бы они были правильно поняты. Элифас Леви указывает на великое сходство, которое существует между царем Хиархом и знаменитым Хирамом, от которого Соломон достал ливанские кедры и золото Офира. Но он сохраняет молчание по поводу другого сходства, о котором, как ученый каббалист, он не мог не знать. Кроме того, по своему неизменному обычаю, он больше вводит читателя в заблуждение, чем учит, ничего не выдавая и уводя с правильного следа.

Как и большинство исторических героев седой древности, чьи жизни и труды сильно отличаются от жизней и трудов обычного человечества, Аполлоний до сегодняшнего дня остается загадкой, для которой еще не нашлось своего Эдипа. Его существование окружено такою завесою тайны, что его часто принимают за миф. Но по всем законам логики и разума совершенно ясно, что Аполлония нельзя рассматривать в таком свете. Если этого Тианского Теурга зачислить в мифические герои, то у истории также нет права и на ее Цезарей и Александров. Совершенно правильно, что этот мудрец, который до нынешнего дня стоит непревзойденным по своим тавматургическим силам – историей засвидетельствованным – появился на арене общественной жизни неизвестно откуда и также исчез с нее, как кажется, никто не знает куда. Но причины этого очевидны. Все средства были пущены в ход – особенно в течение четвертого и пятого столетий нашей эры – чтобы вытравить из людских мозгов память об этом великом и святом человеке. Циркулированию его жизнеописаний, которых было много и которые были полны восторженных отзывов, препятствовали христиане, и не без основательной причины, как мы увидим. Дневник Дамиса уцелел чудом и остался единственным, чтобы рассказать эту повесть. Но не следует забывать, что Юстин Мученик часто говорит об Аполлонии, и характер и правдивость этого доброго человека безупречны, тем более, что в этом у него были причины чувствовать себя смущенным. Также нельзя отрицать, что едва ли найдется какой-либо отец церкви первых шести веков, который оставил бы Аполлония незамеченным. Только в соответствии с неизменным христианским обычаем милосердия, их перья были обмокнуты, как обычно, в чернейшие чернила odium theologicum, нетерпимости и односторонности. Св. Иероним подробно излагает повествование о якобы состоявшемся состязании Св. Иоанна с мудрецом из Тианы – состязании по совершению «чудес» – и в этом повествовании, разумеется, правдивый святой [229] в ярких красках изображает поражение Аполлония, стремясь при этом найти подтверждение в «Апокрифе» Св. Иоанна, которое было объявлено сомнительным даже церковью.[230]

Поэтому получилось так, что никто не может сказать, где и когда Аполлоний родился, и никто не знает, когда и где он умер. Некоторые думают, что во время смерти ему было восемьдесят или девяносто лет, другие – что сто или даже сто семнадцать. Но закончил ли он свои дни в Эфесе в 96 г. н. э., как говорят некоторые, или же это событие имело место в Линде в храме Паллас Афины, или он исчез из храма Диктинны, или же, как утверждают другие, он совсем не умер, но, будучи столетним, возобновил свою жизнь с помощью магии и продолжал свою работу на благо человечества, – никто этого сказать не может. Только в Сокровенных Записях отмечено его рождение и дальнейшая жизнь, но – «кто же верит в такое сообщение?»

Все, что история знает, заключается в том, что Аполлоний был полным энтузиазма основателем новой школы созерцания. Может быть, менее метафоричный и более практичный, чем Иисус, он все же прививал ту же самую квинтэссенцию духовности, те же самые высокие истины нравственности. Его обвиняют в том, что он ограничил свою деятельность высшими классами общества вместо того, чтобы поступать так, как поступали Будда и Иисус, которые проповедовали бедным и обездоленным. О причинах, почему он поступил таким исключительным образом, невозможно теперь судить, когда прошло так много лет. Но, кажется, что тут замешан кармический закон. Родившись, как нам говорят, среди аристократии, весьма вероятно, он захотел закончить работу, недоделанную в этом особом направлении его предшественником и потому стремился дать «мир на земле и доброжелательство» всем людям, а не только отверженным и преступным. Поэтому он общался с царями и сильными мира своего века. Тем не менее, все три «чудотворца» проявили удивительное сходство в целенаправленности. Подобно Иисусу и подобно Будде Аполлоний был непримиримый враг всякого внешнего показа набожности, всего показного блеска бесполезных религиозных церемоний, ханжества и лицемерия. Что его «чудеса» были более удивительными, разнообразными и лучше засвидетельствованными историей, чем какие-либо другие, это тоже правда. Материализм отрицает, но свидетельство и подтверждение даже со стороны самой церкви, сколько она ни поносила его, доказывает, что это факт.[231]

вернуться

227

«Stela», стр. 44.

вернуться

228

См. «Hindu Classical Dict.», sub voc., «Pitha-sthanam».

вернуться

229

См. «Предисловие к Евангелию Св. Матфея» Барония, I, 752, приведенное у де Мирвиля, VI, 63. Иероним – это тот отец церкви, который, обнаружив в библиотеке Цезаря подлинное «Евангелие» (еврейский текст) от Матфея, апостола-мытаря, «написанное рукою Матфея» (Иероним: «De Viris», Illust., гл. III.), – как он сам признает – посчитал его еретическим и заменил его своим греческим текстом. Он также переделал текст «Книги Иова», чтобы придать силу верованию в воскресение во плоти. (См. «Разоблаченная Изида», том II, глава 4), цитируя в поддержку наиболее ученых авторитетов.

вернуться

230

Де Мирвиль дает следующее волнующее описание этого «состязания». «Иоанн, понуждаемый, как Св. Иероним нам рассказывает, всеми церквями Азии провозгласить (перед лицом совершаемых Аполлонием чудес) более торжественным образом божественность Иисуса Христа, после долгой молитвы вместе со своими учениками на горе Патмос, будучи погружен в экстаз божественным Духом, сделал так, что все услышали среди грома и молний его знаменитое In Principio erat Verbum. Когда возвышенный экстаз, вследствие которого его называли «Сыном Грома», прошел, Аполлоний был вынужден удалиться и исчезнуть. Таково было его поражение, менее кровопролитное, но такое же тяжкое, как у Симона Волхва». («The Magician Theurgist», VI, 63.) Что касается нас, то мы никогда не слышали об экстазе, вызывающем громы и молнии, и мы затрудняемся понять смысл этого.

вернуться

231

Это старая, старая история. Кто из нас, теософов, не узнал по горькому опыту, до чего в этом направлении может дойти ненависть, злоба и преследование со стороны духовенства, до какой степени фальши, клеветничества и жестокости эти чувства могут доходить даже в дни нашей современности, и какими образчиками Христо-подобного милосердия самозванные слуги Его только не показали себя!

37
{"b":"3772","o":1}