Вскоре загремели все репродукторы:

– Лагерь, слушай! Лагерь, слушай! К двенадцати часам всем, побарачно, выстроиться на площади для эвакуации, имея при себе личные вещи, кружку, ложку и чашку…

К двенадцати часам в лагере стало тихо. Аппель-плац пуст. Половина первого то же самое. Час – полное спокойствие.

В намеченное комендантом время на площадь никто не вышел. В половине второго снова раздался лающий голос рапортфюрера, приказывавшего всем явиться к воротам:

– Аллее цум тор!

План эсэсовцев ясен каждому. Нацисты хотят собрать всех в одну колонну и уничтожить.

Заключенные застыли на своих местах. Нервы натянуты до предела. Бледнеют лица.

– Други, как же? – спросил Владек.

Ему никто не ответил. Вдруг двери распахнулись, и на пороге выросла фигура заключенного. Андрей сразу узнал Николая Кюнга.

– Советую приказ коменданта не выполнять! – сказал он. – Из блоков не выходить! Там, – он махнул рукой в сторону ворот, – вы сами понимаете, что нас ждет!

Кюнг ушел.

Мищенко послал Сергея в разведку. Тот скоро вернулся.

– Из других блоков никто не выходит, и мы не пойдем!

Еще и еще раз передавался приказ коменданта. Но ему никто не повиновался. В лагере стояла гробовая тишина. Казалось, Бухенвальд пуст.

Андрей шагал по блоку и напряженно думал. Как же так? Почему подпольный центр ничего не предпринимает? Почему не раздают оружие? Почему не дают сигнала о восстании? Чего ждать? Пока всех, как баранов, не перестреляют?

– В лагере эсэсовцы! Мотоциклисты! – сообщили наблюдатели.

И в подтверждение их слов раздались автоматные очереди. Видимо, нацисты решили силой оружия заставить узников подчиниться приказу коменданта.

В барак пришел староста. Альфред Бунцоль был взволнован. Его окружили узники.

– Друзья, надо продержаться. В лагере есть радиопередатчик, – сообщил староста, – его только что собрали, и наши товарищи уже передали в эфир радиограмму: «Говорит Бухенвальд! Нас хотят уничтожить! Спасите! Нас хотят уничтожить! Спасите!» На трех языках передали. Помощь скоро придет. Надо выиграть время!

Мищенко закрыл дверь.

– Тащи стол к дверям, – распорядился он. – Баррикадируй!

У входа в блок скоро выросла гора из различных предметов. Войти в блок через двери стало невозможно.

Со стороны других бараков слышались вопли узников, шум мотоциклетных моторов, грохот автоматов.

В лагерь вошли все блокфюреры, более восьмисот эсэсовцев и толпа фольксдойчей – немецких ополченцев. Пьяные, вооруженные до зубов, они стали силой выгонять узников на площадь. Большая группа гитлеровцев подошла к сорок девятому бараку. Это было большое двухэтажное здание. Выход из верхнего этажа по открытой лестнице.

Окружив барак, эсэсовцы дали несколько очередей из автоматов по окнам и крыше. Часть пуль, отскочив рикошетом от стен, кого-то ранила, кого-то убила. В бараке поднялась паника. Заключенные – а их было человек восемьсот – ринулись к выходу, к узкой наружной лестнице. Началась давка. На лестнице образовался поток из живых тел, который катился вниз. В дверях пробка. Кого-то задавили, трещат ребра, ломаются руки, ноги. На лестнице нет перил, и многие срываются и летят вниз, разбиваясь насмерть.

Внизу под лестницей копошится живая куча, которая все увеличивается. Обезумевшие от страха узники с перекошенным лицами бегут на главную площадь. За ними устремились фольксдойчи, подгоняя узников дубинками.

Паника охватила лагерь. Справиться, удержать неорганизованную массу было очень трудно. Подпольщикам иногда приходилось силой удерживать людей на местах.

Над Бухенвальдом стояли вой, стрельба, стоны, рыдания и безумный смех сошедших с ума.

Нацисты сунулись и в сорок второй блок. Дверь содрогалась под ударами прикладов, но не открывалась. Лезть в окна эсэсовцы не отважились.

– Андрей! – Мищенко рванул его за руку. – Ложись!

Едва боксер бросился на пол, как автоматная очередь из полузаваленных окон прошила пулями нары, возле которых он стоял. Бурзенко с благодарностью посмотрел на летчика. Эсэсовцы дали по окнам еще несколько очередей. Зазвенели стекла.

В разбитые окна полезли немецкие ополченцы. У них на рукавах белые отличительные повязки. Не успели узники оглянуться, как в блок ворвалось не менее сорока фольксдойчей. Они с дикими ругательствами ринулись избивать заключенных.

Беззащитные узники метались по бараку, лезли под нары. Ополченцы дубинками выгоняли их из укрытий, сбрасывали с трехъярусных нар. На полу появились лужи крови. Трещали столы, скамейки, нары.

Фольксдойчи разбросали баррикаду и, распахнув дверь, стали выбрасывать узников.

Все произошло так неожиданно, что фашистам не оказали сопротивление даже подпольщики. Но вскоре они пришли в себя.

– Бей гадов! – крикнул Андрей и, не ожидая команды Мищенко, первым бросился на ополченцев.

Началась свалка. На помощь Андрею кинулись все. Били фольксдойчей кто чем мог. Численное превосходство было на стороне узников. Они не жалели палачей.

Фашистские ополченцы, не ожидавшие отпора, сначала растерялись, а потом стали удирать. Упавшие молили о пощаде. Но их не слушали.

– Нам все равно погибать! – отвечали узники. – Пока эсэсовцы подоспеют, мы с вами, гады, разделаемся!

Заключенные, словно по команде, стали возвращаться в барак. Пожилой болгарин с разбитой головой полз на животе и кричал:

– Держитесь за русских! Они спасут нас!

Во время этой эсэсовской вылазки лагерь держался под прицелом. Минометы, скорострельные пушки, крупнокалиберные пулеметы и противотанковые гранатометы – фаустпатроны были в любую минуту готовы обрушить на узников смертоносный огонь и свинец. Огневые точки расставлены так, что простреливались все «улицы» и «переулки», накрывался огнем каждый квадратный метр.

Эсэсовцы неистовствовали. Им удалось из многих бараков выгнать узников. Обстановка накалялась. Важно было не растерять людей, сохранить бойцов подпольной армии. Но, к несчастью, большая группа подпольщиков попала на площадь, и ее могли уничтожить.

Надо было спасать их. Командир подпольной автороты из сорок четвертого блока Вениамин Щелоков пробрался в портняжную мастерскую и заготовил несколько десятков белых повязок. А художники тут же вырезали из картофеля штамп эмблемы фольксдойчей, и поддельные повязки почти не отличались от настоящих. Несколько отчаянных смельчаков, надев их на рукав, отправились на площадь. Громко выкрикивая ругательства, расталкивая встречных, они стали уводить своих товарищей, «конвоировать» их в безопасное место. Эсэсовцы принимали подпольщиков за своих помощников.

Добрая треть тех, кого с трудом, силой оружия и дубинок, эсэсовцы выгнали из блоков и собрали на площади, была переправлена назад, в бараки.

Все же около пяти тысяч узников вывели из лагеря. Эсэсовцы погнали их в сторону Веймара и по дороге начали расстреливать…

Наступил вечер. О заключенных словно забыли. Ни построений, ни проверки. Лагерь затих.

Перед бараками лужи крови. Глухо стонут раненые. Изуродованные трупы сотнями валяются по лагерю. Об уборке никто и не думал, не до них. Команда крематория разбежалась.

Ночь прошла тревожно. Лагерь усиленно патрулировался эсэсовцами и вооруженными ополченцами. Из блоков выходить не разрешалось. То там, то здесь раздавались одиночные выстрелы, доносился топот кованых сапог.

На рассвете в барак пробрался Николай Кюнг с группой помощников. Крепкие, волевые ребята. Они увели лидеров, которые все эти дни жили в подполье, Андрей и Мищенко вздохнули свободней. Огромная тяжесть свалилась с их плеч.

Глава сорок пятая

Прошло три дня. 11 апреля 1945 года борьба заключенных за срыв массовой эвакуации достигла высшей точки. Всю ночь в одном из помещений блока патологии заседал штаб восстания, возглавляемый полковником Иваном Ивановичем Смирновым. На заседании присутствовали Вальтер Бартель, а также военные и политические руководители различных национальных групп. Подпольщикам удалось узнать, что в пять часов 11 апреля начнется уничтожение оставшихся в живых узников. С фронта подошли новые части. Огневая мощь врага выросла в несколько раз. Узникам лагеря смерти оставалось безропотно ждать расстрела или умереть в бою!