Епископ. Сейчас мир.
Адриана. А если папа даст войска Великому Магистру?
Епископ. Он этого не сделает — у меня точные сведения.
Адриана (иронически). Ну, тогда, значит, песенка моя спета.
Унрик. Короче, за смерть Генриха Визе…
Раймунд. Однако Странник удостоился за это от его величества благодарности и награды!
Епископ. Позволю себе напомнить, что Странник — чистейшей воды фикция. Неизвестно, что сделал бы король, узнав, от чьей руки пал Визе. И она к тому же намекает, что предприняла это по собственному почину.
Лонгин. Пусть точно скажет, был приказ или нет.
Адриана. Это безразлично. Визе был негодяй, клятвопреступник и губитель невинных.
Епископ. Не тебе было судить его! Один лишь Бог…
Адриана (перебивая). Значит, Бог его и покарал при моем посредстве.
Епископ (гневно). Видано ли где нечто подобное! Ее судят как ведьму, а она не только отпирается, но и пытается выдать себя за орудие божественного правосудия! Ты все еще веришь, что никто не осмелится дотронуться до тебя? Посмотрим, как ты запоешь, когда кости твои затрещат на дыбе и острые клинья вопьются в твое тело!
Адриана. Кого вы пугаете? Меня? Меня, которой три с лишним года приходилось любоваться делами ордена? Вам за ними все равно не угнаться, и не старайтесь. Хотите, расскажу, что они придумывали? Берут, к примеру, мешок с крысами…
Епископ. Не сравнивай нас с этими богоотступниками!
Адриана. Ах, они богоотступники? А почему меня тогда судят за убийство Визе?
Епископ. Потому что только мы имели право уничтожить его!
Адриана. Но ты только что сказал, что это мог сделать лишь Бог. Выходит, ты не делаешь разницы между собой и Богом?
Епископ (сквозь зубы). Я — смиренный слуга Господень.
Адриана. Тогда ты худший преступник, чем я! Потому что не дело слуги брать на себя права господина!
Епископ (встал). Теперь, я думаю, все здесь убедились, что добром от этой женщины правды не добьешься и ничего, кроме оскорблений высокого суда, мы не услышим. Поэтому я требую пытки для преступницы и тягчайшего наказания за совершенные преступления.
Общее молчание. Наследник, наконец, понял, что все ждут, чтоб он высказался.
Принц. Мы обсудим этот вопрос. Он не требует такого срочного решения, как дела, известия о которых получены сегодня утром. Завтра я выслушаю мнение высокого суда (сделал знак увести Адриану). А пока что я хотел бы посоветоваться с тобой, храбрейший Лонгин. Мне сообщили, что на севере провинции, когда дошло известие о введенном мной налоге, в нескольких деревнях мужики взбунтовались. А так как бунт следует подавлять в самом зачатке, я хотел бы знать, что скажет по этому поводу бывалый воин…
Гельфрид, Унрик и Раймунд остались одни. Епископ подошел к Раймунду.
— Мне кажется, почтенный легист, что ты взялся за безнадежное дело.
— Я так не думаю.
— Но оправдать ее невозможно, а за осуждением немедленно последует воздаяние.
— Это я и сам понимаю.
— Значит, казнь неизбежна.
— Наоборот, я буду настаивать на более мягком наказании.
— Что ты имеешь в виду?
— К примеру, заточение в монастырь. В Лауданской провинции, насколько мне известно, четыре или пять женских монастырей.
— Неужели ты полагаешь, что при ее хитрости она не найдет способ бежать?
Именно на это Раймунд и надеялся, но вслух заметил:
— Нам остается уповать на искреннее раскаяние.
— Чтоб такая да раскаялась? — мрачно сказал Унрик.
— Бывали случаи, когда самые закоренелые злодеи…
— И все-таки я добьюсь, что ее будут пытать! Пытка ломает любых гордецов! И ты поймешь, что я был прав.
— Вельф! — добавил Унрик. — Верю, что мне удастся переубедить Лонгина — он-то против, чтоб его приятеля привлекали к суду. Но мы возьмем его в оборот!
— Сомневаюсь, чтоб его кто-нибудь взял в оборот, — ответ епископа был сух.
— Великому Магистру, во всяком случае, этого сделать не удалось. Наш враг — это женщина, а Вельфом мы займемся позже.
Ах, епископ, епископ! Наверняка ты уже отправил на костер не одну ведьму! Но тогда перед тобой были темные запуганные знахарки, а не хитрая казуистка, искушенная в науке элоквенции и тайной дипломатии… Но поговорить с Адрианой обязательно нужно. И он снова отправился в подвал, где у тяжелой двери стояли два угрюмых латника.
— Как здесь сыро… и холодно…
Адриана слушала его в прежней позе. Цепь змеилась по полу.
— Главное — воняет, — ответила она почти весело. — А так — бывало и холоднее. И хлеба дают.
— Шутки в сторону, Адриана. Ты с самого начала повела себя неправильно. И мне очень жаль, что приходится тебе это объяснять.
— То есть?
— Зачем ты все время стремишься их оскорбить? Особенно епископа. Эти попы, знаешь ли, страшно не любят, когда кто-нибудь образованнее их. И помнится, во времена Странника ты это отлично понимала — наш разговор у перевала, а?
— Помню. И тогда же я тебе сказала, что знаю не так уж много. И это правда. Так, нахваталась по верхам. И, как ты понимаешь, в эти годы мне было не до книг. Жила на проценты со старых знаний. Правда, у меня хорошая память… А теперь это все не имеет значения, так почему бы не позлить их напоследок?
— Но ведь я уже нашел способ выручить тебя!
— Что?
— В этом процессе много всего намешано. Но нужно заставить их забыть про колдовство и ересь — это можно сделать, обвинения дутые, — горячась, заговорил он, — и свести все к убийству. А за убийство, при определенном имущественном цензе, полагается выкуп в казну или родственникам убитого. Наместник чрезвычайно озабочен состоянием казны, и первое могло бы его удовлетворить. Но твой дом в Лауде конфискован, при аресте у тебя, как я слышал, отобрали все деньги… Так что вся проблема, как их раздобыть.
— Это как раз не проблема. У меня есть скрытые сбережения.
— Но ты сказала на суде, что у тебя ничего нет!
— Неверно. Я сказала, что мне не платили.
— Да… я открываю в тебе все новые и новые качества. Ну, а если у тебя есть, чем откупиться, главное в другом. Тебе необходимо смириться, хотя бы на время. Не настраивать суд против себя. Епископ имеет большое влияние на наследника. Унрик тебя ненавидит. Так что из всех я могу рассчитывать только на Лонгина.
— А ты на него не рассчитывай, — спокойно возразила она. — Когда придет время, он осудит меня, как и остальные. Вот увидишь.
— Я понимаю, что это для тебя не довод, и не хочу пугать тебя… но они хотят пытать тебя… может быть, уже завтра… и все-таки вызвать Вельфа.
Она приподнялась, затем снова села.
— Они могут это сделать?
Он кивнул.
— Так. А вот что могу сделать я. Пытку бы я, пожалуй, и выдержала, но раз они решили… Заморить себя голодом — слишком долго… лучше будет разбить голову о стену. Или удавиться.
— Что, что ты говоришь! — остатки веры возмутились в нем.
— А, ты испугался! Вот и они должны испугаться. Не за меня, конечно. Но они не захотят выпустить меня из рук. Это означало бы их поражение.
— Погоди… поражение… хорошая мысль… я, кажется, знаю, что нужно делать. Но неужели ты бы решилась убить себя?
Злой смех, звон цепи.
— Я привыкла все делать сама. И даже на это есть пример из Писания. Вспомни царя Саула. Смерти я не боюсь, не смерти я боюсь…
Он ждал продолжения фразы, но прошло несколько мгновений, и он понял, что Адриана не собирается договаривать. Он повернулся, чтобы уйти, и тут она его окликнула:
— Постой! Скажи, что стало с Нигрином?
— С каким Нигрином?
— Ну, тот крестьянин с тремя сыновьями…
— Не знаю, Адриана.
— Ладно. Тогда иди.
— Я уйду. И сделаю, что смогу. Но и ты помни, что я сейчас тебе сказал.
Покинув Адриану, Раймунд направился к епископу. Гельфриду следовало внушить следующее: пытка — не решение проблемы! Князь церкви проиграл спор с простолюдинкой! Нет, ее нужно уничтожить словом, боговдохновенным словом — вполне понятное возражение в устах такого ценителя словесных красот, как Раймунд-легист. Он угадал верно. Решимость Гельфрида была поколеблена. Угроза самоубийством тоже оказала свое действие. В свою очередь, Лонгину удалось убедить наследника в том, что покамест не стоит ссориться с Вельфом. Он человек горячий, и мало ли чего может натворить из-за того, что его бывшего вассала предали суду. Нет, чем позже узнает Вельф об участи Странника, тем лучше.