Голубело, окно, и ясней ясного было будущее: те единственные, кто нуждался в свободе, падали первыми ее жертвами. Уничтожив всех несогласных, ужесточенная власть возвращалась на покинутый престол. Только в краткий миг равновесия стоило жить. О, если бы нашлась сила, способная внушить двум коммунам на питерских островах, что они, лицом к лицу сошедшиеся в бою, – те самые потомки титанов, уничтожающие друг друга, чтобы на почве, унавоженной их телами, процвели поколения рептилий! Но такой силы не было, и не было средства остановить войну изничтожающих друг друга армий, единоприродных, единокровных, в равной степени не готовых оставить свои острова.

Мироходов словно не уходил из своей конторы: тот же был на нем сюртук – разве что теперь чересчур просторный, – и так же он хмурился и дымил, читая газету – теперь уж, правда, чужую, на этот раз «Путь»; знакомым жестом он указал на кожаное кресло перед собою, в котором, бывало, Ять часами просиживал, споря с ним о тонкостях будущего направления – и часто умудряясь переубедить, а впрочем, всегда наслаждаясь спором как таковым.

– Кстати, вы-то где сейчас?

– Куда ж я пойду после «Речи». Другого редактора не мыслю – только вы.

– Нет, батенька, я свое отработал. Вы где были-то, собственно говоря?

– В Крыму.

– Что, немцы пришли?

– Я успел до немцев.

– А что ж за границу не уплыли? Морем, говорят, еще можно…

– Кому я там нужен, – покачал головой Ять. – Чем вы сами живете?

– Да чем – жена шьет, Маша нанялась к распорядителю из Народного банка, дочку его музыке учит. Удивительно, говорит, приятные люди, столько деликатности… жалованье только задерживают второй месяц, а так ничего… иной раз кофеем напоят… Сам мемуары пишу – на что еще гожусь? Тут ведь у нас пол-России перебывало, каких людей печатали, скандалы поднимали! И о вас, между прочим, будет.

– Ладно вам… А что, помещение не отобрали пока?

– Со дня на день грозятся. Я сдать хотел – не велят: ждите распоряжений. Ко мне тут, не поверите, – Мироходов усмехнулся, – чуть не каждый день знаете кто ходит? Минкин, комиссар. Сомнения у него зародились. Что-то, говорит, не то получается… Каждый день собеседуем, все правды у меня ищет. Вот погодите, я его скоро совсем разагитирую.

– Среди них есть сомневающиеся? – не поверил Ять.

– Больше, чем вы думаете, – со значением произнес Мироходов. – Да толку-то что? Они все спрашивают: что мы не так сделали? Милые, хочу я ответить, да ведь не вы, а вами сделали. Что ж казниться теперь. Сейчас пройдем ко мне наверх, я вас угощу. Тут, знаете, забегает ко мне Коля Стрелкин – помните, конечно? Из репортеров… Может, и сегодня будет.

…Жена Мироходова посматривала на них с тревогой – пить ему было совсем, совсем не нужно. Из закуски имелись грибы – их крепко пахнущую сухую связку принесла с уроков Маша; грибы сварили, получился крепкий коричневый отвар с запахом лесной прели.

Младшая дочь Мироходовых, Елена, к столу не вышла – она страдала мигренью из-за проклятого бисера: целыми днями плела украшения на продажу. Покупали плохо, всё больше предлагали знакомство. С Сенного она перешла на Обводной, где теперь тоже раскинулся базар, с Обводного – на Сенатскую, но и там бисера не покупали, а приглашали кататься в автомобиле. Советские служащие уже присматривали девушек из образованного класса и знали, где искать их, – пока пролетарии сидели в синематографах, образованный класс обживал базары. Прибежал обещанный Стрелкин, – радостно расцеловались. Говорили о прежних газетных бурях, о способах обхода цензуры, о том, кто где – многие подались на юг (Ять, как всегда, первым туда успел и первым вернулся), иные сидели по случайному обвинению, иные уже вышли. Брать и выпускать продолжали, ибо более дешевого способа имитировать государственную деятельность до сих пор не было изобретено. Мироходов помнил великое множество ухищрений – как бы напечатать это, поддеть того… Как ни странно, на фоне катаклизмов последних пяти лет их тогдашние хитрости не казались мелочью – более того, они и теперь не потеряли шарма, как не теряет шарма статуэтка, найденная в развалинах. Вспоминали эпиграммы Юрятина, редакционный фольклор, гомерическую опечатку, проскочившую у Ятя в думском репортаже о триумфальной речи Пуришкевича («Прижопывая правой ногой…»). Газета живет день, иногда полдня, – но, словно в компенсацию, память о ней живет долго, и дух редакционного братства, сплоченного эфемерностью результатов, как бы добавочным соседством смерти, помнится и тогда, когда от разгромленной газеты не остается ничего, кроме мертвой желтой подшивки.

– Не хотел бы я себя перечитывать, – признался Ять. – Ни одно предсказание не сбылось, слов много, толку чуть…

– Это-то и ценно! – утешил Мироходов. – Наши ошибки будут историку дороже всех прозрений: как было, он и сам знает, а вот как думали…

– А вы где, Коля? – после первой спросил Ять.

– Я в Лазаревской больнице, провизором. Грамотных нет, а выписывать надо… Без русской грамоты можно, а рецепт да диагноз без латыни – никак; видите, вот и юридический мне пригодился…

– В Лазаревской? – переспросил Ять. – И что там?

– Душевнобольных выпустили, – уплетая грибной отвар, улыбнулся Коля.

– То есть… то есть как? – уставился на него Ять.

– Да очень просто. Пришел какой-то – мелкий, краснолицый. Назвался помощником комиссара здравоохранения. Предъявил мандат. Довольно, говорит, держать в застенках наших братьев. Конец принудительному лечению. Свобода – так для всех.

– И куда они делись?

– Да что вы так волнуетесь, Ять? Вы что, рассчитывали лечь туда?

– Говорите, Коля, черт бы вас побрал!

– Ничего страшного, будет вам! – Коля испугался, он никогда прежде не видел Ятя в таком волнении. – Стали выпускать, а они не идут. Все больше старики немощные. Мелкий этот говорит, что помещение нужно для раненых бойцов революции, а начальник отделения – Зудов, приват-доцент, тоже кремень, – уперся и отвечает: выгонять больных на улицу не дам! Тот – ах так! Тогда я к комиссару, еще куда-то… ногами затопал и убежал. Так и нет его до сих пор.

– То есть все по-прежнему?

– Да по-прежнему, Ять, успокойтесь. Что вы так за сумасшедших-то переживаете? Или сюжет понравился?

– Сюжет, – с облегчением повторил Ять, – сюжет…

6

Не было человека, которому Ять рассказал бы правду о своем сюжете, потому что в психиатрическом отделении Лазаревской больницы вот уже восемь лет находилась его мать, безнадежная пациентка приват-доцента Зудова, – а это факт не из тех, в которых признаются. Он потому и не скопил сколько-нибудь значительных средств, что львиная доля всех его заработков уходила на содержание матери на полном пансионе: забрать ее домой и обеспечить уход он не мог, она нуждалась в круглосуточном присмотре и давно никого не узнавала. Он был единственным, кто еще мог вызвать у нее подобие осмысленной эмоции – но при виде его она всегда только плакала, словно знала нечто, о чем не догадывались прочие, и в первую очередь он сам.

…Болезнь ее была странного свойства – как объяснило седоусое немецкое светило, во время краткой гастроли освидетельствовавшее русских больных с новейшей европейской точки зрения, что-то случилось с височными долями, отвечающими будто бы за чувство времени. Для матери Ятя не существовало ни завтра, ни вчера. Каждый день она начисто забывала все, что делалось накануне. Ятю в ее воображении всегда было двадцать пять, он работал еще в «Глашатае», отец по обыкновению был в конторе, сама же она изо дня в день переводила один и тот же немецкий отрывок, который Ять выучил наизусть. Он не жил дома с двадцати, с тех самых пор, как начал зарабатывать достаточно, чтобы снять квартиру; неладное заметила прислуга. Ять долго не мог смириться с тем, что безумие бесповоротно. В душе он и теперь верил, что мать не безумна – нужно лишь столкнуть ее с точки, на которой застряло сознание; однако прошло десять лет, и ни война, ни революция, ни убийство Кошкарева и Шергина в соседнем корпусе, ни отсутствие электричества ничего не изменило в ее положении. Он был убежден, что и на руинах Лазаревской больницы – если бы, упаси Господь, ее разрушили погромщики – она встретила бы его расспросами о «Глашатае» и сетованиями на то, что отец работает слишком много; в этом безумии был героизм, высшее презрение к условиям быта – и в этом смысле он был истинным ее сыном.