— И убеждал?

— Не всегда.

— Вот видишь… Ведь бывает же так: говоришь с человеком, убеждаешь, доказываешь, просишь, наконец, — а он, улучив момент, пытается прострелить тебе голову и бросить в болоте.

— Ты думаешь, он это сделал нарочно? — спросил Глеб, сразу поняв, о ком идет речь.

— А ты думаешь иначе? Ему представилась возможность, и он сразу же, не раздумывая, попытался ею воспользоваться. Обставился под несчастный случай — трясина, брызги, крики о помощи, паника, случайное нажатие на спусковой крючок, и дело в шляпе. Напасть на тебя он бы, наверное, не отважился, а попытался бы тебя уговорить повернуть обратно. Или просто сбежал бы посреди ночи. Не можешь же ты совсем не спать, правда?

— Звучит логично, но кто знает, как было на самом деле? Возможно, это действительно вышло случайно. Там, где есть оружие, такие случайности неизбежны. Знаешь, сколько раз я видел, как человек на учебном полигоне вырывает из гранаты чеку, швыряет ее в поле, а гранату кладет в карман или роняет под ноги? Горобец испуганно ахнула.

— И что?..

— По-разному, — ответил Глеб. — Как правило, это все-таки учебные гранаты. Просто громкий хлопок, немного дыма, иногда — прожженный карман…

— Как правило?

— Ну да, — неохотно ответил Глеб. — Бывало, конечно, и по-другому… Друг у меня так погиб — накрыл собой гранату, которую новобранец, дурак, не сумел перебросить через бруствер. Только это было давно, еще в Афганистане. В общем, это я к тому, что казнить нашего Петровича рано. Он ведь все-таки не выстрелил!

— Нет, не выстрелил. Потому что ты ему помешал. И знаешь что? Когда вернемся в Москву, ты можешь не тратиться на ресторан и цветы. Можешь считать, что этап ухаживания благополучно завершен, и приходить прямо ко мне домой. Адрес я тебе потом запишу. Если хочешь, дам ключ.

— Вот так сразу?

— Разве это сразу? Впрочем, тебе решать. Даже если ты решишь, что до Москвы ждать чересчур долго… Словом, ты знаешь, где меня найти.

— Угу, — борясь с неловкостью, промычал Глеб, который никак не мог привыкнуть к манере Евгении Игоревны выяснять отношения, не отходя от кассы. — Главное, спальники не перепутать, а то Тянитолкай, бедняга, сильно удивится.

Горобец негромко рассмеялась, на миг прильнула к нему почти обнаженным телом и сразу же отстранилась, оставив после себя мимолетное ощущение потери.

Потом вернулся Тянитолкай, и они стали готовиться к ужину — делить на равные порции размокшие, отвратительно воняющие тиной сухари.

Глеб сидел на крупном влажном прибрежном валуне у самого ручья и брился на ощупь, время от времени наклоняясь, чтобы зачерпнуть горсть ледяной воды. Лезвие совсем затупилось и не столько брило щетину, сколько драло кожу, но это было последнее лезвие, и Сиверов мужественно терпел добровольную пытку, мечтая о мыле, горячей воде и одеколоне. Щеки у него горели от тупой бритвы, глаза — от бессонницы, вызванной искусственным путем и оттого особенно ненавистной, а голова была полна мрачных раздумий. Они провели на Каменном ручье, куда так стремились, уже двое суток, поднимаясь вверх по течению, и все еще не добились никакого результата. До сих пор им не встретилось ничего, что указывало бы на присутствие пропавшей экспедиции; невидимый противник тоже не подавал признаков жизни, и Глеб начал понимать, что проигрывает эту партию. Не спать вечно он действительно не мог — запас таблеток таял на глазах, да и помогали они уже не так, как прежде. Усталый организм настоятельно требовал сна, и Глеб понимал: очень скоро он просто не выдержит, свалится и заснет на целые сутки, а когда проснется, все будет кончено — так или иначе.

Неровной, ломающейся со сна походкой, оступаясь на круглых камнях, к нему приблизилась Евгения Игоревна.

— Привет, ранняя пташка! — сказала она и, опустившись на корточки, принялась плескать в лицо водой.

Над ручьем лениво клубился густой сероватый туман, почти полностью скрывавший противоположный берег и делавший звуки глухими, искаженными, словно доносящимися откуда-то издалека. Пока Горобец умывалась, Глеб украдкой зевнул, едва не вывихнув себе при этом челюсть. На этот раз зевок был непритворным, Глебу хотелось зевнуть еще разок, но он взял себя в руки, чувствуя, что, начав зевать, уже не остановится.

— Что это ты здесь делал в такую рань? — спросила Евгения Игоревна, подходя к нему с большим носовым платком в руке, которым пользовалась вместо полотенца. — Никак брился?

— Ага, — сказал Глеб и, сполоснув в ручье, спрятал бритву в карман. — Дай, думаю, побреюсь, а то вид у меня какой-то неуставной, почти как у нашего Тянитолкая. А военнослужащий обязан быть аккуратным и подтянутым, особенно во время несения караульной службы.

— Железный ты все-таки человек, — с удивлением сказала Горобец. — Прямо не человек, а киборг из какой-нибудь научно-фантастической саги.

— Ага, — повторил Глеб и от души потянулся.

От этого движения по всему телу прошла волна сладкой истомы. Захотелось улечься тут же, на прибрежных камнях, закрыть глаза и отключиться.

Тут Горобец заметила тушки двух зайцев, лежавшие немного в стороне, удивленно округлила глаза, наклонилась и погладила пушистый мех.

— Зверье здесь непуганое, — сообщил Глеб. — Даже неинтересно охотиться. Подходи и бери, как в супермаркете. А сухари, согласись, уже изрядно надоели.

— Я не слышала выстрелов, — сказала Евгения Игоревна.

— Хорошая штука— глушитель, правда? Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой… И никакого шума. Горобец снова погладила заячий мех и пытливо посмотрела на Глеба.

— Кем ты все-таки работаешь? — спросила она.

— Если я скажу, мне придется тебя убить, — нарочито мрачным, «злодейским» голосом объявил Слепой.

— Надо же, какие мы секретные, — с кривоватой улыбкой сказала она. — Прямо жуть берет… Нет, правда, какой смысл что-то скрывать друг от друга, пока мы здесь?

— Здесь мы будем не всегда, — сказал Глеб. — Рано или поздно все это кончится, мы вернемся в Москву, а там нам обоим будет мешать то обстоятельство, что я знаю твои секреты, а ты — мои.

— А ты знаешь мои секреты? — наклонив голову к левому плечу, с любопытством спросила Горобец. Глеб отрицательно помотал головой.

— Нет, — сказал он энергично. — Не знаю и знать не хочу. Зачем они мне, твои секреты? Мое дело — защищать, а не вынюхивать.

— А вот я хотела бы знать твои секреты, — призналась она, — Хотя бы некоторые. Где-то там, среди этих секретов, скрываются твои недостатки. Я хочу про них узнать, потому что не верю в существование идеальных людей. Их не бывает, не должно быть. Но, глядя на тебя, в этом начинаешь сомневаться.

— А ты спроси у Тянитолкая, — посоветовал Глеб. — Ему про мои недостатки известно если не все, то очень многое. Недаром же он все время на разные лады повторяет, что я дурак. Думаю, он знает, что говорит. Все-таки старший научный сотрудник… Горобец помрачнела.

— Давай не будем о нем говорить, — попросила она. — Такое хорошее было утро…

— Давай, — сказал Глеб.

Он вынул нож, подвинул к себе заячью тушку и принялся ловко разделывать ее на плоском камне. Горобец наблюдала за ним, жуя травинку. Позади, на фоне леса, виднелась тонкая струйка белого дыма, поднимавшаяся над погасшим костром, возле которого бесформенной кучей тряпья лежал спящий Тянитолкай.

Сиверов снова, уже в который раз, попытался понять, что происходит между Горобец и Тянитолкаем. Было совершенно очевидно, что они не доверяют друг другу и что только присутствие постороннего человека, недурно владеющего оружием и играющего роль своеобразного буфера, до сих пор удерживало их от окончательной расстановки точек над «i». Глеб почти не сомневался, что случай с направленным на Евгению Игоревну карабином был не чем иным, как попыткой убийства, обставленной, как выразилась Горобец, под несчастный случай. Слепому пришло в голову, и уже не в первый раз, что таким путем Тянитолкай пытался не столько избавиться от Горобец, которая силой гнала его туда, куда ему идти решительно не хотелось, сколько спасти свою жизнь. В конце концов, если бы он был так уж решительно против продолжения этой прогулки, ему ничего не стоило повернуться и уйти. Правда, Евгения Игоревна грозилась применить оружие, но ведь ясно же, что это была пустая угроза! Да и Глеб этого, конечно же, не допустил бы. Выходит, Тянитолкай действительно пытался убить Горобец только потому, что боялся сам быть убитым — то есть исключительно в целях самозащиты.