X
Часа черезъ полтора изъ кабинета раздался громкій звонокъ. Вошелъ молодой лакей. Баринъ сидѣлъ въ креслѣ у стола и показался лакею очень больнымъ, лицо осунулось и было блѣдно, только глаза горѣли.
— Попросите ко мнѣ Александра Николаевича, — проговорилъ баринъ.
Минутъ черезъ десять явился Бобрищевъ.
— Что прикажете, дядя?
— Садись, — указалъ Шатровъ рукою на стулъ и продолжалъ, медленно выговаривая слова, тихимъ и глухимъ голосомъ: — на этихъ дняхъ, въ понедѣльникъ, если не ошибаюсь, ты и Соня опоздали къ обѣду. Когда вы пришли, мнѣ показалось, что у жены заплаканы глаза, да и ты имѣлъ озабоченный видъ… Я все ждалъ, что или ты, или она… объясните мнѣ что это такое было… но вы оба молчите… и я вотъ… желаю знать…
Бобрищевъ смутился, но тотчасъ же и рѣшилъ, что такъ, пожалуй, лучше; онъ не виноватъ, если не можетъ исполнить обѣщанія, даннаго имъ Сонѣ… онъ скажетъ все, какъ хотѣлъ того прежде.
Онъ горячо заговорилъ о впечатлѣнія, какое произвела на него, свѣжаго человѣка, Соня. Онъ доказывалъ, что такое существованіе неестественно и для пожилого человѣка, для дяди, а молодую женщину, образованную, всѣмъ интересующуюся, стремящуюся къ жизни, оно совсѣмъ губитъ, губитъ видимо и быстро. Онъ, умолялъ дядю пожалѣть жену и, пока еще время но ушло, все исправить, провести зиму хоть въ Петербургѣ, дать Сонѣ возможность увидѣть свѣтъ, испытать эстетическія удовольствія, которыя даетъ столица. Онъ говорилъ, что это такъ легко устроить, бралъ на себя всѣ хлопоты…
Шатровъ слушалъ его молча и только все острѣе впивался въ него горящими глазами.
— Что-жъ это… это она поручила тебѣ объяснить мнѣ… мои ошибки? она жаловалась тебѣ на меня, на свою жизнь, на свои несчастія? — наконецъ, едва выговаривая слова, произнесъ онъ.
— Своей скуки, тоски ей отъ меня скрыть не удалось, но она не дѣлала мнѣ въ этомъ смыслѣ никакихъ признаній, — сказалъ Бобрищевъ, — она умоляла меня ничего не говорить вамъ, такъ умоляла, что я обѣщалъ… но вотъ теперь, такъ какъ вы сами начали — я очень радъ, что высказалъ вамъ все, милый дядя, и надѣюсь…
— Такъ кто же тебя уполномочивалъ вмѣшиваться не въ свое дѣло? — перебилъ его Шатровъ — и костяная книжная разрѣзалка хрустнула и сломалась въ рукѣ его. — По какому праву ты становишься между мужемъ и женой?.. Я считалъ тебя… деликатнѣе, мои милый… Больше я ничего не имѣю сказать тебѣ.
— Дядя!..
Но Дмитрій Валерьянычъ всталъ, быстро вышелъ въ сосѣднюю комнату и заперъ за собою дверь.
Бобрищевъ поднялся со стула, весь блѣдный.
«Что же это?.. онъ меня… выгоняетъ!.. Необходимо немедля же уѣхать»… — стучало въ головѣ его.
…Онъ почти шатаясь вышелъ изъ кабинета и машинально, пройдя терассу, направился-къ себѣ, къ развалинамъ.
Солнце уже зашло, надвигался душистый вечеръ конца іюля, весь прозрачный, съ едва замѣтными въ тихомъ безоблачномъ небѣ первыми звѣздами.
Лакей постучалъ въ дверь кабинета и, ничего не слыша, рѣшился внести лампу.
Баринъ опять сидѣлъ у стола, передъ раскрытой книгой, хоть и было ужъ совсѣмъ темно.
— Попросите ко мнѣ барыню! — приказалъ онъ.
Соня была въ возбужденномъ состоянія. Она чувствовала такую давящую тоску, какой прежде никогда съ ней не бывало, такую, что ей хотѣлось не плакать, а просто кричать отъ боли. Она уже знала, что надъ нею виситъ какое-то несчастіе. Она видѣла изъ своего окна, какъ Бобрищевъ спустился съ терассы и пошелъ къ развалинамъ. У нея шибко забилось и потомъ замерло сердце… И она ждала.
Ее позвали къ мужу. Она вошла въ кабинетъ, взглянула на Дмитрія Валерьяныча — и не узнала его. Передъ нею былъ совсѣмъ старый и совсѣмъ чужой ей человѣкъ. Но ей это было все равно. У нея въ груди что-то обрывалось, въ виски стучало… Вотъ-вотъ сейчасъ упадетъ на нее… громадное… холодное… — и раздавитъ…
XI
— Ты хочешь уѣхать изъ Нагорнаго? тебѣ здѣсь надоѣло? — прямо началъ онъ, впиваясь въ нее горящимъ взглядомъ.
Она никогда не видала такихъ его глазъ и ужаснулась. Въ ней вдругъ родилась никогда не испытанная ею злоба къ этому человѣку. Еще нѣсколько часовъ тому назадъ, томясь своею тоскою, она не винила его ни въ чемъ. Теперь она чувствовала, что онъ ея настоящій врагъ, ея мучитель.
— Я ничего не хочу, мнѣ ничего не надо, — устало проговорила она.
— Нѣтъ, ты говори, говори прямо, — воскликнулъ онъ, крѣпко взялъ ее за руку и заставилъ ее сѣсть въ кресло. — Разъ ужъ ты дошла до того, что толкуешь о своихъ несчастіяхъ съ первымъ встрѣчнымъ… это надо кончить!
Съ ней произошло что-то неуловимое; но безповоротное. Она внезапно преобразилась. Ея голова поднялась, блѣдныя щеки облились румянцемъ, глаза блеснули, потерявъ свое обычное выраженіе, и, въ свою очередь, пристально и холодно остановились на глазахъ мужа. Она заговорила новымъ голосомъ, котораго никто бы не призналъ за ея голосъ.
— Ну что-жъ, видно такъ надо, да, я не могу больше такъ жить, я давно, давно задыхаюсь — и всему есть конецъ… Я не могу больше… это хуже смерти…
— Значитъ, что-жъ… значитъ, ты просто разлюбила мужа? — разслышала она. — Скажи пожалуйста… развѣ я силой взялъ тебя, развѣ я прибѣгалъ къ какимъ-нибудь ухищреніямъ, недостойнымъ соблазнамъ? Я сказалъ, что люблю тебя — и не лгалъ… ты отвѣтила такимъ же точно признаніемъ, ты клялась, что тебѣ никого и ничего не надо кромѣ меня, что ты никогда меня не покинешь — и лгала…
— Нѣтъ, я не лгала, — все съ тѣмъ же холоднымъ блескомъ глазъ продолжала она, больше отвѣчая себѣ самой, чѣмъ на слова его, — но я никого и ничего не знала, я была ребенкомъ. За тобою осталась вся жизнь, а у меня она еще не начиналась. Моего чувства къ тебѣ было бы навсегда для меня довольно, если-бъ ты хоть немного жалѣлъ меня и думалъ, о моихъ требованіяхъ, или… если-бъ у меня были дѣти… Зачѣмъ же ты не оставилъ меня ничего незнавшей и непонимавшей дурочкой?!. тогда, можетъ быть, я тоже бы справилась… Нѣтъ, ты захотѣлъ поднять меня до себя — иначе тебѣ было бы скучно со мною и я тебѣ скоро бы надоѣла… И вотъ этимъ-то ты и погубилъ меня… Вѣдь восемь лѣтъ я училась, ты же училъ меня, восемь лѣтъ я читала, я думала… Ты вѣдь открылъ мнѣ глаза, ты заставилъ работать мои мысли… Ты указалъ мнѣ на тѣхъ, кому я должна была вѣрить, далъ мнѣ ихъ книги… И я узнала наконецъ, что такъ жить нельзя… я боролась съ собою, терпѣла, молчала, долго терпѣла и молчала… Но!.. всему конецъ… я не живу — и еще не умерла… Мнѣ надо или жизни, или смерти… и сейчасъ, сейчасъ!
Она поднялась съ кресла, схватилась за грудь. Зрачки ея глазъ расширились и въ нихъ мелькнуло мучительное, почти безумное выраженіе.
Шатровъ задыхался.
— Такъ я… я во всемъ виноватъ… — прохрипѣлъ онъ, — я, старый мужъ, заѣлъ твой вѣкъ… и это сразу… такъ… сейчасъ!.. оттого что пріѣхалъ мой племянникъ, съ которымъ ты наговорилась, наплакалась…
Онъ остановился, задохнулся — и вдругъ крикнулъ черезъ силу:
— Съ которымъ ты цѣловалась!.. Не притворяйся же, не лги… скажи мнѣ прямо, что ты его… любишь!
Она вздрогнула. Ея руки опустились; потомъ тотчасъ же поднялись и она стиснула ими себѣ голову.
— Я… я никогда… Боже мой… теперь я чувствую… понимаю… да, да, да!.. это правда… вотъ что это… я люблю, люблю его!
Она пошатнулась, но удержалась на ногахъ — и какъ сумасшедшая выбѣжала изъ комнаты.
XII
Она бѣжала, какъ будто кто-нибудь гнался за нею. Она бѣжала такъ быстро, какъ уже не бѣгала со времени дѣтства.
Она въ саду, среди цвѣтниковъ, отъ которыхъ, послѣ знойнаго дня, такъ и пышетъ теплымъ благоуханіемъ. Она мчится по кленовой аллеѣ, спускается по крутой дорожкѣ къ рѣкѣ, бѣжитъ берегомъ, въ прозрачномъ сумракѣ, среди влажной, покрытой росою травы…
Сердце ея то мучительно колотится, то совсѣмъ замираетъ — и дышать нечѣмъ. И только одно повторяется, безъ конца, все громче, все отчаяннѣй: «такъ, вотъ что это!.. я люблю его… Боже мой… я люблю его»!..