— Я не трушу.

— Тогда пошли.

— Джуди, не сходи с ума. Если идти, то тихо. Никак нельзя, чтобы нас поймали.

— Стало быть, — «Ковбои и Индейцы»?

— Да.

— «Фрегат его величества ‘Пинафор’«, сцена побега, — сказала Джуди, чьи музыкальные вкусы находились примерно на этом уровне. Их отец очень любил Гилберта и Салливена.

— Джуди, прошу тебя, не будь такой легкомысленной. Это серьезное дело.

— Тише, мыши! Кот на крыше!

— Джуди!

— Ой, да ладно тебе.

И внезапно Джуди вновь охватил такой же страх, как тот, что владел ее братом.

Они на цыпочках крались по длинной войлочной дорожке, ощущая себя солдатами, с каждой минутой удаляющимися от своих ходов сообщения. И действительно, пройдя всего половину пути, они уже знали, что перешли Рубикон.

— Прямо в дверь не лезь, — выдохнул Никки, — там может быть звонок или еще что. Держись вплотную к косяку.

— Не шепчись.

— Почему?

— Вообще помалкивай.

Даже если бы они кричали, это не составило бы особой разницы, но все же лучше было молчать, хотя бы из уважения к владевшему ими страху. В то же время, сама украдчивость продвижения наполняла их каким-то восторгом, ударяя в голову, будто шипучий лимонад. Как чудесно быть юным, полным жизни, легким на ногу, проворным, — таиться, действовать, рисковать.

Прихожая выглядела точь в точь как обычно, и визитные карточки лежали в прежнем порядке.

Интересно, кто здесь пыль вытирает? — подумала Джуди: мысли ее, как иногда случается в напряженные мгновения, текли по двум направлениям сразу.

В верху лестницы виднелась полуоткрытая расписная дверь; клин отсеченного ею света лежал на аксминстерском ковре.

Они поползли наверх на четвереньках, передвигаясь так же медленно, как переползают по веткам хамелеоны в зоопарке. Никки, который лез первым, решил, что не стоит просовывать голову в дверь на обыкновенном для нее уровне. Если он заглянет туда снизу, от самого ковра, сидящий внутри меломан может его и не заметить.

Держа голову поближе к полу, он погружал ее в ламповый свет не быстрее, чем движется минутная стрелка часов, — примерно так: сначала ухо, потом скулу, за нею глаз. Одного вполне достаточно. Он отвел назад левую руку и вцепился в Джуди, требуя от нее неподвижности.

О спертом воздухе говорят иногда, что его ножом можно резать. Слитные звуки, наполнявшие комнату Хозяина, можно было нарезать ломтями лопаточкой для печенья. Звуки ломились в приоткрытую, залитую светом дверь, ударясь в стену, словно волна прилива, словно струя из брандспойта. Стена поглощала и дробила их, как преграда дробит взрывную волну, и вся комната ходила ходуном и покачивалась под натиском новой пластинки — «Половецких плясок». Посреди оглушающего рева, напоминая скалу в середине потока, сидел, закрыв глаза и уткнув подбородок в грудь, Хозяин, облаченный в расшитую золотом домашнюю куртку и круглую шапочку с кистью, похожую на коробочку для пилюль, — жуткий, словно нарумяненный и подкрашенный губной помадой скелет. Рядом с ним стояли на фонографе три бутылки виски и стакан, позвякивающий на низких нотах. Испещренное трещинками лицо Хозяина казалось бесконечно удаленным во времени и умудренности, безмятежно царящим над смятением мира в безмолвии и покое, — Эверестом, на миг блеснувшим сквозь тучи.

Что-то заставило Никки повернуть голову.

Двумя ступенями ниже их на толстом лестничном ковре стоял, со старомодным армейским револьвером и с искаженным гневной гримасой лицом майор авиации Фринтон.

Глава шестнадцатая

Майор авиации

Мистер Фринтон сунул оружие в карман своей домашней куртки, двумя сильными руками взял каждого из близнецов за шиворот и поднял их на ноги. Не издав ни звука, все трое принялись задом спускаться по лестнице, нащупывая ногами ступеньки.

У подножия лестницы он немного помедлил.

Затем, развернув детей, попрежнему остававшихся беспомощными в его крепких ладонях, он зашагал с ними прочь из прихожей, по тоннелю, в лифт. Лифт пошел вверх. Лязгнула дверь, он провел их по привычному уже коридору, пинком открыл дверь своей комнаты и втолкнул детей внутрь.

Вслед за этим он сел на кровать, сжал руками голову, словно собираясь заплакать, и произнес: «Дьявол!»

Когда он снова взглянул на них, гневное выражение растаяло, уступив место одной из уже знакомых близнецам трогательных улыбок.

— Не обращайте на меня внимания.

— Чтонибудь случилось? — участливо спросила Джуди. Поднявшаяся по лестнице не так высоко, чтобы, подобно Никки, увидеть сквозь дверь Хозяина, Джуди, хотя и сбитая с толку, сразу поняла, что мистер Фринтон нуждается в утешении. Никки же все еще недоставало дыхания, чтобы выговорить хоть слово.

— Можно и так сказать.

— И что же?

— Вам волноваться не о чем.

— Понимаете, — принялась объяснять Джуди, — нам хочешь не хочешь приходится волноваться. Нас ведь похитили.

— Да, я знаю.

— Тогда вы должны нам все рассказать.

— О Господи! — с чем-то вроде отчаяния в голосе сказал мистер Фринтон. — Вы всего-навсего впутались только что в преднамеренное убийство.

— А кого должны были убить?

— Хозяина, конечно.

— Мы бы не возражали.

Мистер Фринтон мрачно сказал:

— Вы-то нет, — а он?

И резко встав, добавил:

— Шли бы вы лучше спать. И больше даже близко не подходите к этому месту. Просто не подходите, понятно? Вы только запутываете все.

Никки спросил:

— Вы собирались его застрелить?

— Да.

— А вы бы сумели?

— Это нам и предстояло выяснить.

— Но я думал, что вы…

— Послушайте, голуби мои, может, вы все же пойдете спать?

— Нет.

Казалось, он вдруг обнаружил, что они ему симпатичны, а они обнаружили, что им симпатичен он. Он рассмеялся и сказал:

— Нет, честно, детям во все это путаться незачем.

Стоило привыкнуть к его черной бородке и перестать обращать на нее внимание, как оказывалось, что лицо его отмечено разумом и добротой.

Джуди сказала:

— Пожалуйста, расскажите нам, что здесь происходит. Ладно, пусть мы до чего-то не доросли, но вы и представить себе не можете, как это действует на нервы, когда тобой вертят, как хотят, а ты не понимаешь, что происходит и почему. А когда тебя норовят уберечь от чего-то, получается только хуже.

— Хорошо. Я собирался рискнуть и прихлопнуть старого черта. Но не смог, потому что вы торчали у двери…

Он помолчал.

— Ну вот, и…

Затем в отчаянии:

— Ох, шли бы вы все-таки спать! Что тут происходит, все равно понять невозможно. А я не могу снова браться за это, пока у меня под ногами болтается половина детского сада.

— Нам очень жаль.

— Не берите себе в голову.

Им, родившимся в термоядерном веке, дети которого только и думают, что о летающих тарелках да космическом оружии, военновоздушный жаргон мистера Фринтона представлялся устарелым. Присловья вроде «лоб в лоб» или «дело нехитрое», некогда отличавшие смельчаков-авиаторов, казались близнецам свидетельствами стариковской слабости. И когда мистер Фринтон прибегал к языку давних сражений, дети испытывали неловкость и словно бы покровительственное чувство.

Он ощутил это и сердито сказал:

— Слушайте, вы все же идите к себе комнату. У меня дела.

— Какие?

— Идите-идите.

Они уже подошли к двери, когда он снова сел, во второй раз обхватил голову и отчаянно произнес:

— Но как же я убью его, когда на острове дети! Придется сначала вытащить вас отсюда, а уж после еще раз попытать счастья.

Дети молча ждали.

— Вас зовут Никки и Джуди, верно?

— Да.

— Надо придумать, как вас отсюда вывезти.

— А вы не можете взять нас в вертолет?

— Нет.

— Почему?

— Потому что в нем он нас достанет.

— Вы имеете в виду гипноз?

— Нет. Вибраторы.

— Боюсь, мы не знаем, что такое вибраторы.

— Ну значит, мы все здесь свои.

Джуди присела рядом с ним на кровать и сказала: