— Чего ради мы сюда вылезли? Мы же промокнем насквозь.

— Скорее уж свалимся.

— Держи Шутьку.

— Шутька! Шутька! Иди сюда, глупая! Упадешь!

— Терпеть не могу, когда Шутька гуляет вдоль обрыва, — сказала Джуди. — Я знаю, считается, что собака не способна споткнуться и все такое, но разве можно быть в этом уверенной? Кроме того, она от рождения идиотка, правда, лапушка моя?

— Хорошаясобачея, — сказал Доктор. — Бедная собачея.

И тем обрек себя в глазах детей на вечное проклятие. Ибо никто не вправе называть собак «собачеями».

— Ну, так как же?

— Как весьма основательно заметила твоя сестренка, нам, может быть, лучше вернуться вовнутрь, пока мы не вымокли окончательно.

Войдя в ангар, Доктор в нерешительности остановился, не зная, куда повести детей. Он хотел выйти с ними наружу, потому что, как и они, боялся микрофонов. Трансляционная система относилась к числу тех тайн, в которые его не посвящали. А поговорить было нужно.

— Может быть, ко мне, в операционную?

Это помещение было оборудовано победнее, чем те, в которых располагалась техника. В нем царил беспорядок. Столик на колесах хаотически покрывали сыворотки, ампулы, пузырьки, заткнутые неподходящими пробками, дифтерийная сыворотка соседствовала с пенициллином, а рядом валялись сломанные иглы для подкожных инъекций и та штука, которой, заглядывая в горло, прижимают язык, — ее покрывала ржавчина. Близнецы присели бок о бок на черную кожаную кушетку. Джуди с неодобрением заметила, что в эмалированном ведерке так и валяются заскорузлые куски окровавленной корпии вперемешку с окурками.

— Так как же?

Доктор тяжело вздохнул.

— Важно было увести вас подальше от негра, детки. Я был обязан извлечь вас оттуда.

Они обдумали сказанное, ничуть не веря в него.

— Он не в своем уме, — пояснил Доктор.

Джуди подумала: «Пожалуй, он простоват немного. Но разве сумасшедшие так себя ведут?»

Доктор понял, о чем она думает.

— Нет-нет, он непростачок, все гораздо хуже. Он производит такое впечатление, потому что душа у него добрая. И все-таки он живет в иллюзорном мире, — как настоящий безумец. Советую вам быть поосторожнее, когда остаетесь с ним один на один, и самое главное, не доверяйте тому, что он говорит. Правильнее сказать, что пишет. У нас, докторов, это называется галлюцинаторным безумием. Прислушайтесь к словам человека, получившего медицинское образование, детки, — это необходимо, поверьте, — иначе вы можете попасть в чрезвычайно опасное положение. Несчастный малый! Потомуто мы и держим его на острове, для него остров — что-то вроде лечебницы. Большую часть времени Пинки кроток, как агнец, такой услужливый, — сама доброта, — хотя в голове у него полная каша. Потом вдруг, бах! Маниакальная депрессия. Так что не верьте ни одному его слову.

— Он сказал, что это вы забрали Шутьку.

— Ну вот, видите. Потому мне и пришлось вас увести. Скажи ему слово поперек, оспорь хотя бы единое из его представлений, — и беды не миновать. Даже это утверждение опасно было бы отрицать в присутствии Пинки.

— Значит, не вы?

Доктор сожмурился.

— Ой, ну что вы, право!

Вообще-то говоря, они и не видели, что могло бы его к этому подтолкнуть.

— А зачем вы говорили на разные голоса, когда мы сидели взаперти?

На лицеДоктораобозначилось обиженное выражение, придавшее ему почти достойный вид.

— Всемувинойприсущеемнечувство юмора, — высморкавшись, заявил он. — Живем мы на острове, от детей отвыкли. Вам следует простить меня за это. Дружеское заблуждение.

— Почему нас здесь держат?

— И чем вы тут занимаетесь? — добавила Джуди. — Пока вы нам не скажете, мы не сможем верить вашим словам, нам все будет казаться неправдой.

— Об этом я и хотел побеседовать с вами. Погодите минутку, помоему, у меня где-то были конфетки.

Он порылся в ящике стола и извлек оттуда покрытый пятнами бумажный пакетик, содержавший то ли пилюли от кашля, то ли какието пастилки, — близнецы с неохотой приняли их. Цвета «конфетки» были черного, а на вкус отзывались смесью лакрицы с черной смородиной.

— Я расскажу вам все с самого начала. Нам придется разговаривать тихо. Перетяните кушетку в этот угол, подальше от двери.

— Так вот, детки, — начал Доктор. — Вы несомненно слышали такие слова: «совершенно секретно». Они относятся к вещам, о которых разрешается упоминать только в Кабинете министров, да и там еще не всегда. Разве что сэр Уинстон Черчилль может позволить себе обсуждать их по закодированному телефону. Вот над такими вещами мы и работаем на Роколле. Я сильно сомневаюсь, следует ли мне говорить об этом, даже с вами!

— Если это такой секрет, — сказал Никки, — то не говорите.

— Обстоятельства принуждают меня к этому, — вот именно, вынуждают обстоятельства. Ваше появление здесь, — свершившееся, я мог бы сказать, по воле случая, заставляет меня открыть правду.

Доктор подумал над сказанным и добавил:

— Вы понимаете, что мы пытались вас уничтожить? Трагический выбор, детишки, но необходимый. Когда на одной чаше весов лежит существование миллионов, какието две жизни приходится сбрасывать со счетов. Таков научный подход.

— Мы догадываемся, что не сами в себя стреляли.

— Да. Да. Гхм! Ну что же, вам должно узнать правду, всю правду и ничего, кроме правды. Тогда вы сможете составить суждение касательно вставшей перед нами дилеммы.

Голос его упал до беззвучного кваканья, затем кое-как выправился и превратился в шепот. Он наклонился к близнецам и сказал:

— Мы работаем над тем, чтобы обезвредить водородную бомбу.

Близнецы ждали продолжения.

— Сдерживание, — сказал Доктор, — или Защита. Вам еще предстоит услышать споры на эту тему. Вы можете либо сдерживать врагов, изготавливая все больше бомб и при этом все лучших, либо вы можете изобрести контр-оружие, которое сделает их безвредными. Я хочу сказать, сделает безвредными бомбы.

Повисло выразительное молчание, которое нарушил Никки:

— А вы хорошо разбираетесь в бомбах?

— Нет. Что нет, то нет. Я врач, скромный служитель, задача которого заботиться о здоровье и вообще о благополучии этих великих умов, — мне следовало бы даже сказать, этих незаменимых людей. Собственно, по этой-то причине я вам все и рассказываю.

Значит, он еще не закончил.

Доктор МакТурк переместил запыленный термометр из фасолевидной ванночки в стакан с водой, уже содержавший запасную пару вставных челюстей.

— Задача моя трудна.

Глаза его скользнули, впрочем, не заметив ее, по треснувшей колбочке термометра.

— Разум! — воскликнул он — Человеческий разум — вот в чем главное затруднение. Эти великие мыслители, чьи колоссальные мозги недоступны пониманию простого человека, предрасположены, — неизменно предрасположены — к аномальным, невротическим состояниям. Я же, как врач, обязан хранить скорее душевное здравие Хозяина, чем физическое. Причем одно сказывается на другом.

Дорогие мои детки, вы едва ли способны даже вообразить те трудности, с которыми мне приходится сталкиваться. Вам недостает для этого познаний в области медицинской психологии.

Он извлек термометр из стакана и швырнул его в ведерко для использованной корпии.

— Я постараюсь объяснить вам это в простых выражениях. Если Хозяин заболевает, мысли его начинают путаться. Если мысли его путаются, он заболевает. Вам понятно?

Они кивнули.

— И когда мысли у негопутаются, он не доверяет собственному врачу.

Подождав, когда они хотя бы отчасти усвоят этот тезис, он двинулся дальше:

— А для врача чрезвычайно важно все время следить за работой его мозга.

— Невозможно, — вскричал он, буквально ахнув кулаком по столу, — поставить диагноз, когда от тебя скрывают симптомы. Хозяин — больной человек. Он не желает мне верить. Он отказывается принимать от меня лекарства. Я бессилен в моем стремлении быть опорой, нет, защитой для наиважнейшей из тайн, существующих в мире!

Кулак, ударивший по столу, разжался и теперь лежал на столе плоской ладошкой. Краска сбежала с докторского лица, мгновенно осветившегося вкрадчивой улыбкой. Вид у Доктора был невинный, как у младенца.