Дома Анатолий нашел на столе записку матери: «Ушла на круглосуточное дежурство. Пообедай, все на кухне, разогрей, тебе звонили несколько раз, просили позвонить». Дальше шли номера телефонов.

Анатолий снял трубку, набрал номер. Отозвался незнакомый женский голос.

— Наконец-то! Я просто вся извелась… Скажите, только откровенно, ведь вы порядочный человек?

— Я? Странно… Я комсомолец!

— Ну да, да, так и мой сын мне объяснил. «Анатолий Русаков, — сказал он, — комсомолец и бригадмилец». Значит, можно рассчитывать, что вы не откажетесь от своих слов?

— Каких? В чем дело?

— Дело в поведении моего сына. Меня срочно вызвал директор школы. Моего сына обвиняют в хулиганстве, как зачинщика безобразной драки. Ему грозит чуть ли не исключение из школы, как заводиле… Но ведь это жестокая несправедливость, и вы, как порядочный человек, должны признаться, что не мой сын, а вы являетесь истинным вдохновителем этой драки…

— Это ложь! — рассердился Анатолий. — Я никогда не подговаривал школьников хулиганить. Наоборот. Объясните толково: кто, где, когда и почему подрался?

— Сегодня! И я верю, слышите, верю своему сыну Мечику, когда он утверждает, что это вы их подговорили.

— Какому Мечику? Колосовскому?

— Ну да, моему сыну. Они так избили Павла Лопухова, что на него страшно смотреть.

— Пашку?! — радостно воскликнул Анатолий.

— Да. И это вас, комсомольца, радует?

— Теперь, когда вы назвали Мечика и Пашку Лопухова, я все понял и одобряю, слышите, да, одобряю действия ребят. А вы думаете иначе? По-вашему выходит так: Пашка ударит мальчишку по левой щеке, так тот должен подставлять правую?

— Надо заявить о Лопухове куда следует, но ни в коем случае не драться.

— Заявляли не раз и директору и пионервожатой. Пашку уговаривали, а с него как с гуся вода. Он бросил школу, но по-прежнему тиранит школьников, сбивает их с пути.

— Нет, нет, все равно самоуправства не должно быть. Не понимаю, почему Мечик так поддался вашему влиянию?

— Да поймите вы, это не самоуправство, а самозащита. Отпор хулиганам. Если бы комсомольцы и пионеры— вся молодежь — взялись сообща, житья не стало бы хулиганам. Надо воспитывать активные натуры, а не слюнтяев, маменькиных сынков. Надо, чтобы ребята могли сами постоять за себя.

— Вы действуете дико и непедагогично. Вы превращаете моего сына в хулигана. Я этого не допущу! Сколько классов вы окончили?

— Учусь в десятом классе вечерней школы, но жизнь знаю не по книжкам. Побывал в колонии и поэтому знаю, почем фунт лиха.

— Ну, теперь мне все ясно. Мы, матери, уже сообщили о вас куда следует. Наши сыновья лишь жертвы ваших экспериментов. В комсомоле вы человек случайный, анархист. Развращаете школьников, организуете из них хулиганские банды.

Анатолию сразу стало жарко, во рту пересохло.

— Хотя мы и незнакомы, — продолжала разгневанная Колосовская, — но по вашим делам я могу представить себе и вашу сущность, и даже вашу внешность.

— Вы ошибаетесь! Мы знакомы, — уже зло сказал Анатолий. — Вспомните, как я, шофер в «Победе», отвозил вас и вашего сына в клинику, чтобы перевязать порез на руке Мечика.

— Так это были вы? — удивилась Колосовская.

— Именно я… Ранил же вашего сына Пашка, которого вы так защищаете.

— Пашка Лопухов?

— Он самый. Хулиган и воришка. Я на собственном опыте убедился, как опасны типы, подобные Пашке, куда они могут завести ребят. Таким, как Пашка, палец в рот не клади. На таких уговоры уже не действуют. Он и в историю с металлоломом втянул Мечика. Он запугивает ребят, не встречает отпора, вот и обнаглел. Я посоветовал Мечику собрать группу пионеров и комсомольцев… вроде тимуровской… Как я понимаю — они организовались. Конечно, и мне надо было найти время помочь хлопцам. Их не исключать, им помогать надо, а вы…

— Тимуровцы — это прекрасно…— Мать Мечика вдруг сразу заговорила доброжелательно. — Но я ничего не знала, а из мальчиков слова не вытянешь. Без вас не хотят рассказывать. Мы собрались в школе, звонили вам многократно, а потом решили, что вы скрываетесь от нас, и приняли меры.

— Какие?

— Вы сами виноваты. Вам надо было поскорее прийти и все объяснить… тогда мы бы не звонили заведующему районо и не подали бы заявление в райком комсомола.

— О чем?

— Ну… об исключении…— виновато сказала Колосовская. — Теперь я начинаю понимать — мы погорячились. А почему вы медлили?

— Днем работаю, вечером учусь.

— Сейчас же объясните все директору школы и секретарю райкома комсомола. И очень прошу вас, рассейте недоразумение и восстановите правду — Мечик был лишь слепым орудием в ваших руках.

— Мечик не слепой. Он не «орудие». Мечик славный, смелый, предприимчивый и смекалистый хлопец. Вы не осаживайте его зря. Не убивайте его веру в свои силы и возможности. И не беспокойтесь, ни за чью спину я прятаться не намерен. Если я виноват, то мне и отвечать.

— Вот теперь я вижу, что вы действительно порядочный человек.

Порфирьев был не один. Он пожал руку Анатолию, бросил:

— Ну и кашу же ты заварил!

— А ты бы разобрался, прежде чем бросаться словами!

— Садись, подожди.

Выпроводив посетителей, Порфирьев сел на край стола и, закуривая папиросу, сказал:

— Послезавтра в шесть будет расширенное бюро райкома. В повестке дня — работа комсомольцев-бригадмильцев. Речь пойдет о более активном участии комсомола в борьбе за социалистический общественный порядок, о борьбе с хулиганством. На тебя поступило заявление от группы мам о «русаковщине», требуют исключить тебя из комсомола.

— Уже знаю об этом от мамы Мечика Колосовского.

— А о том, что они «сигнализировали» секретарю райкома партии и он предложил мне расследовать это дело, ты знаешь?

— Не знаю! А надо ли разбирать это «дело», да еще на расширенном заседании?

— Замять не удастся. Заинтересовались многие: районо, горком комсомола…

Анатолий посмотрел в сторону и тихо сказал:

— Я и не предлагал «замять». Только зачем спешить? Я думал, что ты иначе к этому отнесешься…

— Давай внесем ясность! Не так надо было поступать с Пашкой Лопуховым. Есть и другие меры. Мог же Макаренко…

Анатолий не дал Порфирьеву окончить фразу. Он вскочил и горячо заговорил:

— Макаренко! И что это все прячутся за Макаренко, даже те, кто при жизни его ставили бы ему палки в колеса? Вроде Колосовской. А какие тогда были времена? Кто такие были беспризорные тех времен? Нам Иван Игнатьевич рассказывал. Были хорошие дети, жертвы послевоенной разрухи. Случайного вора перевоспитать нетрудно. Это сейчас и делают в колониях. А злостных рецидивистов из шайки… Да, преступники-рецидивисты иногда являются с повинной. А как прикажешь поступать с самыми злостными преступниками, вконец разложившимися ворами и бандитами, которые романтику наводят на воровскую жизнь? Советский гуманизм не в том, чтобы попустительствовать злостным преступникам-рецидивистам, а в том, чтобы избавить от них настоящих советских людей. Я даже не считаю злостного рецидивиста советским человеком!

— Ну, ты скажешь!

— Да какие же это советские люди! А мы жалеем таких! Советские, мол, люди! Посуди сам! Мало того, что он мешает людям строить жизнь, но и других принуждает к тому же. Значит, разлагает, учит быть паразитом в Советской стране, презирать труд. Ведь что такое паразит? Существо, живущее за счет труда других людей. Так может ли вор-паразит быть советским человеком?

Анатолий говорил горячо и страстно, вспоминая строчки из докладной записки в ЦК.

— Так ведь Пашка Лопухов не рецидивист! — вставил Порфирьев.

— Конечно, нет. Но он — орудие рецидивистов. Через него они вербуют, используют подростков. Но дело и в другом: Пашка прививает хулиганские нравы, хамство, мордобой, мат. Таких пашек надо тоже обезвредить, чтобы очистить советский мир от тех, кто заражает молодежь. Почему Пашка так развернулся? Да ему никто отпора не дает. Безнаказанность поощряет. Вот я и сказал Мечику Колосовскому — подбери ребят посмелее и дайте сообща отпор хулиганам. Пашки должны бояться не только милиции, но и простых советских людей, обычных школьников.