Простите, что не сказала Вам, что «Дон Жуан» уже был написан. Не думаю, что это важно. Но были и другие обманы, и я решила, что должна рассказать Вам о них, – может быть, тогда Вы решите, что статью необходимо переделать – или вообще от нее отказаться. Я не обижусь, если Вы возненавидите меня за всю ту ложь и полуправду, что я Вам наговорила.
Вы были правы, говоря, что воспоминания о беседке – только ширма для чего-то другого. (Хотя случай в беседке тоже имел место) Однажды в детстве я забрела на отцовскую яхту, когда меня совсем не ждали, и увидела маму, тетю и дядю – все были обнажены. Я так оторопела, что подумала, будто вижу отражение лица матери (или, возможно, тети) в зеркале, но нет, они обе там были. Я решила, что мать (или тетя) молится, стоя на коленях; дядя стояч на коленях позади нее. Совершенно ясно, это был половой акт a tergo. Можете не сомневаться, я не задержалась там, чтобы все выяснить. По всей видимости, мне было три года, когда это случилось.
Все это вспомнилось только пять лет назад, после очень напряженного разговора с тетей Магдой. От брата Юрия (из Детройта) я узнала, что отец умер. Он, конечно, потерял и дело, и дом, жил совсем один, в единственной комнате. Я не то чтобы горевала из-за его смерти, но это известие подействовало на меня, и я решила разобраться с тетей. Бедняжка, ее совсем истерзали угрызения совести. Было ясно, что она от всей души хотела покаяться в единственном дурном поступке в своей жизни. Она призналась, что когда бывала в Одессе, то два или три раза ложилась в постель к дяде вместе с моей матерью. Объяснить, почему позволяла себе так поступать, она могла только тем, что жена, чтобы угодить мужу, способна на многое; и я это понимаю. Кажется, к тому времени мои отец и мать уже долгое время не знали близости. Дядя убедил тетю Магду, что это никому не нанесет ущерба и даже будет милосердно… Что ж, так или иначе, но это произошло, и она из-за этого была совершенно несчастна; так что когда я жизнерадостно приковыляла к ним в тот раз, это оказалось для нее прекрасным поводом сказать: все, больше никогда. Они все надеялись, что я была слишком маленькой, чтобы что-либо понять.
После этого тетя решила, что все они пришли в чувство. Она, я думаю, исповедалась и надеялась, что все это постыдное дело осталось в прошлом. Она понятия не имела, что они продолжали встречаться – зимой для свиданий приходилось ездить очень далеко – и что это, должно быть, было не просто телесным влечением, а настоящей влюбленностью. Она обо всем узнала только тогда, когда в дверь постучал полицейский, надеясь застать дома сына или дочь – потому что, согласно регистрационной книге в будапештском отеле, и она, и мой дядя умерли. Отчасти это было правдой – дядя Франц в самом деле был там на педагогической конференции!.. Тела обгорели до неузнаваемости. Только когда моей тете показали драгоценности, принадлежавшие сгоревшей женщине, она узнала в них вещи сестры. И ей пришлось послать телеграмму моему отцу. Можете себе это представить… Даже если бы к тому времени я еще не простила тетю за всю мерзость, что происходила у нас дома, я была бы просто обязана ее простить, узнав, через какой кошмар ей пришлось пройти. Еще ее мучила мысль, что их «трио», возможно, не было началом, что они, может быть, смеялись над ней. Но этого мы никогда не узнаем.
Тетя убеждена, что попадет в ад за свою роль в этой трагедии, хотя я, как могла, пыталась внушить ей, что вcе мы совершаем ужасные поступки, но прощение все же возможно. Конечно, когда мой отец умер и все это вышло наружу, она, ко всему прочему, почувствовала тяжкую вину за то, что они втроем обманывали его. У меня также есть некоторые «поправки» относительно отца. Я была совсем не справедлива к нему в своем анализе. Если между нами и были плохие отношения, то в основном по моей вине. Видите ли, даже тогда я знала (но не спрашивайте откуда), что смерть матери имела какое-то отношение к той сцене на яхте, и наверняка – в соответствии с детской логикой – винила его за то, что его там не было. Я винила его в смерти матери. И это в какой-то степени справедливо: ведь если бы он бывал с нами больше, ничего такого никогда бы не произошло. Между прочим, дело было не только в бизнесе, он еще и состоял в Бунде, еврейской демократической партии. У него было много забот. Мне следовало быть более терпимой.
Я также признаю себя виновной в клевете на Алексея (А). Та прогулка на яхте в Финском заливе была превосходна, ее омрачила лишь небольшая размолвка. Мы впервые спали вместе, и, по крайней мере для меня, это было чудесно. Я слегка галлюцинировала – «пожар», – но ничто не могло затмить радости от соединения с любимым. Инцидента, который я описала, не было. Там, где дело касалось секса, поведение Алексея бычо очень корректным, даже пуританским. Он вполне был способен стрелять в людей или бросать в них бомбы (очевидно, продолжает это до сих пор), но не предаваться любви с другой девушкой в моем присутствии. Он всячески старался не позволять чувствам мешать делу; честно говоря, мы стали бы любовниками намного раньше, если бы это зависело от меня. Уверена, ему было больно оставлять меня, но в женитьбе и ребенке он видел угрозу своей жизненной миссии. Молодая женщина, с которой он уехал из Петербурга, полагаю, скорее была соратником по борьбе, чем кем-то еще. Вероятно, она подходила ему больше – я была слишком эмоциональна, слишком легкомысленна, чтобы стать товарищем революционеру.
Но вернемся к прогулке на яхте. После любовных объятий я – так мне помнится – проснулась среди ночи (хотя в каюте было по-прежнему совершенно светло) и увидела отражение своего лица в зеркале шкафа. Кажется, именно тогда я вспомнила ту сцену из детства: мой дядя с сестрами-близнецами. Может быть, когда Вы спросили меня о половом акте a tergo, я вспомнила воспоминание и перепутала две яхты. Только этим я могу объяснить или оправдать свою чудовищную ложь. Я даже не уверена, знала ли я, что лгу. Я была так зла на Алексея за то, что он отказался от всего, что у нас было, что мне захотелось обвинить его в какой-нибудь непристойности. Очень сожалею об этом. Повторюсь, но мне кажется, что я была неспособна говорить правду. Я легко позволяла себе уноситься в фантазиях. Должно быть, мысль о том, что я уплыла с яхты прочь, мне очень понравилась.
Не было и того, чтобы он подпалил мне волосы сигарой. Я увидела через плечо вспышку зажженной Вами спички и вспомнила, как шипели от огня мои волосы, но это было не на яхте с Алексеем, а раньше, в Одессе, когда меня «похитили» матросы. Все было отвратительнее и страшнее, чем я Вам рассказывала. Матросы были не с «Потемкина», как, кажется, я Вам говорила, а с торгового судна, доставившего зерно для моего отца. Увидев меня на улице, они узнали во мне его дочь и заставили вернуться с ними на корабль. Уже многие дни занимаясь поджогами, грабежами и пьянством, все они совершенно обезумели. Я думала, что они меня убьют. С палубы был виден пожар в районе порта (думаю, горела гостиница). Они ничего не говорили о распутстве моей матери – как Вы верно догадались, я это придумала. Нет, они поносили меня за то, что я еврейка. До этого я не думала, что быть евреем плохо. В то время антисемитизм в России был так же силен, как революционные настроения. Существовала даже отвратительная организация, призывавшая к истреблению евреев как нации. Отец дал мне почитать один из их памфлетов, чтобы отчасти «просветить» меня относительно моей принадлежности к преследуемому клану. Но я обо всем узнала слишком поздно, уже после своего «крещения» на корабле. Матросы видели в моем отце мерзкого эксплуататора (может, я и была) и даже не знали, что политически он на их стороне. Они плевали мне в лицо, грозили прижечь мне грудь сигаретами, сыпали мерзкими словечками, каких я никогда прежде не слышала. Они силой заставляли меня совершать с ними оральные акты, говоря, что грязные жидовки годятся только для… Но Вы сами догадаетесь, какое выражение они применили.
В конце концов они меня отпустили. Но с тех пор мне стало трудно признаваться в том, что во мне есть еврейская кровь. Я всячески старалась это скрывать и думаю, что это может быть как-то связано с моей уклончивостью и лживостью вообще – в молодости, особенно по отношению к Вам, профессор. Наверное, это самое важное из того, что я от Вас утаила. Я пыталась намекнуть Вам об этом в «дневнике».
