39
Кому не покажутся смехотворными и дикими страсти, подобные тем, о которых здесь пойдет речь?! Ксеркс был влюблен в платан, некий афинский юноша благородного происхождения воспылал пламенной любовью к статуе Благой судьбы, стоящей вблизи пританея.[308] Он обнимал ее, покрывал поцелуями и, потеряв рассудок и обезумев от любви, явился к членам Совета[309] с просьбой продать ему статую за любые деньги. Так как из этого ничего не вышло, юноша украсил предмет своей страсти лентами, венками, драгоценностями, совершил жертвоприношение и, горячо оплакав неудачу, покончил с собой. Одни рассказывают, что кифаристку Главку любила собака, другие уверяют, что баран, третьи, что гусь. В киликийском городе Солах мальчика по имени Ксенофонт любила собака, а другого прекрасного отрока в Спарте — галка.
40
У карфагенян на кораблях по двое кормчих, так как, по их мнению, неразумно, чтобы при двух кормилах[310] самый главный человек, распоряжающийся всем на корабле, трудился один, не имея заместителя и помощника.
41
Рассказывают, что однажды Симонид Кеосский и лакедемонянин Павсаний встретились на пиру. Павсаний попросил поэта сказать что-нибудь достойное его мудрости. Симонид, рассмеявшись, произнес: «Помни, что ты человек». Тогда Павсаний пренебрежительно отнесся к этим словам и не придал им значения, ибо был уже пленен всем мидийским, горд близостью к царю, а возможно, и одурманен вином. Но укрываясь в храме Афины Халкиэки,[311] борясь с голодом и готовясь к мучительнейшей для человека кончине, он вспомнил Симонида и трижды воскликнул: «О кеосский гость, твои слова были исполнены мудрости, а я по неразумию не понял этого!»
42
Старший сын Артаксеркса[312] Дарий был казнен отцом за покушение на его жизнь, а младший по отцовскому приказу закололся перед воротами царского дворца.
Книга X
1
Ференика сопровождала сына в Олимпию, где он собирался принять участие в играх. Гелланнодики[313] не позволили ей занять место среди зрителей. Тогда Ференика обратилась к присутствующим, доказывая свое право тем, что ее отец и трое братьев были олимпийскими победителями, а сын готовится к состязанию. Ее слова убедили народ и оказались сильнее закона, запрещавшего женщинам смотреть на игры, так что Ференике это было позволено.
2
Увидев киренца Евбота, Лаида страстно полюбила его и задумала женить на себе. А он, в страхе перед ее кознями, дал согласие на брак. Однако Евбот сохранял благоразумие и не имел с нею ничего общего, так как пообещал жениться после состязаний. Когда они окончились и юноша одержал победу, он, не желая прослыть вероломным, увез с собой в Кирену портрет Лаиды со словами, что берет ее с собой, как сулил. В отплату за такую скромность законная супруга Евбота поставила ему в родном городе большую статую.
3
Птенцы куропаток отлично бегают, чуть только вылупятся из яйца, новорожденные утята плавают, а детеныши львицы скребут когтями утробу матери, чтобы скорее выйти на свет.
4
Александр, сын Филиппа, без отдыха, в полном вооружении прошел трижды четыреста стадий,[314] не дав войску передышки, сразился с врагами и одолел их.
5
Вот фригийский рассказ; он принадлежит фригийцу Эзопу. В этом рассказе говорится, что если тронуть свинью, она естественно начинает визжать. У свиньи ведь нету ни шерсти, ни молока, нет ничего, кроме мяса. При прикосновении она сейчас же угадывает грозящую ей опасность, зная, на что годится людям. Так же ведут себя тираны: они вечно исполнены подозрений и всего страшатся, ибо знают, что подобно свинье, любому должны отдать свою жизнь.
6
Со сцены высмеивалась худоба комического поэта Саннириона, автора трагедий Мелета, сочинителя дифирамбов Кинесия и эпического поэта Филета. Прорицателя Архестрата захватили в плен враги и решили взвесить; оказалось, как рассказывают, что он весил не больше обола.[315] Чрезвычайно худ, однако совершенно здоров был Панарет. Поэт Гиппонакт, как сообщают, был не только мал ростом, но вдобавок тощ. Такое же сложение имел и Филиппид, против которого направлена речь Гиперида. Передают, что в связи с этим принято было говорить вместо «страшно исхудать» — «филиппидать». Это подтверждает Алексид.
7
Астроном Энопид с Хиоса установил в Олимпии медную доску, на которой обозначил движение небесных светил в течение пятидесяти девяти лет, определив этот срок как большой год.[316] Астроном Метон из дема Левконоя поставил колонны, на которых было показано движение солнца. Согласно его мнению, большой год составлял девятнадцать лет.
8
Аристотель из Кирены утверждал, что человеку не следует пользоваться чужими благодеяниями, так как отвечать на добро добром — затруднительно, а не отвечать — значит показаться людям неблагодарным.
9
Филоксен был обжорой. Как-то раз он наслаждался, вдыхая в харчевне запах кипевшей в горшке еды. Вскоре, однако, желание отведать вкусное блюдо стало мучить Филоксена и постепенно натура (а она, видят боги, была недостойная) взяла над ним верх; он не выдержал и приказал своему рабу купить этот горшок с едой. Тот заметил, что хозяин запросит большую цену; в ответ Филоксен сказал: «Еда будет тем вкуснее, чем дороже она обойдется». Следует упомянуть и о такого рода поступках не для того, чтобы люди подражали им, а, наоборот, чтобы остерегались подражать.
10
Когда искусство живописи только начало развиваться и было еще в пеленках, художники рисовали так неискусно, что принуждены были писать над соответствующими изображениями: «это бык», «это лошадь», «это дерево».
11
Диоген страдал болями в плече — то ли, как я думаю, из-за раны, то ли из-за чего-то другого. Однажды, когда Диоген особенно сильно мучился, кто-то из его недоброжелателей насмешливо сказал: «Отчего тебе не оставить жизнь, чтобы избавиться от страданий?» Философ ответил: «Люди, которые знают, что надо делать и говорить, должны жить (он включал сюда и себя). Тебе, поскольку ты не имеешь понятия об этом, самое подходящее дело — умереть, я же, знающий, что надлежит говорить и делать, должен жить».
12
Архит говорил: «Так же трудно найти рыбу без костей, как человека, неспособного обмануть или причинить неприятность».
13
Критий обвиняет Архилоха за то, что тот рассказывал о себе все самое худое. «Ведь если бы, — говорил Критий, — он не ославил себя на всю Грецию, мы не имели бы понятия о том, что он сын рабыни Энипо, что из-за бедности и безденежья он оставил Парос и перебрался на Фасос, а очутившись там, перессорился с фасосцами, ни о том, что и друзей, и врагов он поносил в одинаковой мере. Кроме того, — прибавлял Критий, — мы только из уст самого Архилоха узнали о его распутстве, о том, что он был похотлив и разнуздан и еще хуже того, что он бросил на поле боя свой щит. Архилох самому себе был врагом, оставив по себе такую молву и славу». Эти упреки поэту делаю не я, а Критий.