— Почему задерживаются выборы фабричных старост?
Назаров лениво ответил:
— По-моему, эти выборы вообще незачем проводить...
— Это по-вашему, Сергей Александрович.— Морозов вскипел.— А для меня, как и для других членов правления, обязателен закон от 3 июля 1903 года. Старост выбирают, чтобы держать связь администрации с рабочими, неужели вам это надо разъяснять?
Назаров еще попытался возражать, теперь уже в повышенном тоне. Морозов, ударив кулаком по столу, вышел из кабинета.
О случайной этой встрече Володя взволнованно рассказывал вечером старшему брату.
— Вот, оказывается, он какой, главный хозяин наш.
— Да-а, правильный, справедливый человек. Кабы все в правлении такими были.
А через несколько дней, когда прошли выборы старост и Алексей Архипович Барышников оказался в их числе, дома он рассказывал:
— Принимал нас, старост, Савва Тимофеевич у себя в кабинете, уважительно принимал. А потом меня одного задержал, это когда остальные-то вышли. Да, усадил, значит, в кресло и говорит: «Догадываюсь я кое о чем, Алексей Архипыч. Думаю, что этот наш разговор полиции известен станет, потому что есть на фабрике шпики-провокаторы. Предупреждаю на будущее: не следует тебе больше,
Алексей Архипыч, в хозяйский кабинет заходить. И тебе, рабочему человеку, то опасно, и мне — директору» Вот,
Вовка, какие дела, ухо держи востро,— заключил старший брат. И, помолчав, добавил: — Жаль, что нет у хозяина полной власти, потому как главный-то капитал у ихней мамаши, Марьи Федоровны. А Назаров Сергей Александрович — он Савве вроде племянника доводится, состоит при директоре шпионом — от старухи, значит. Все старухе доносит!
Усвоить все тонкости семейных взаимоотношений в клане Морозовых Володя в свои пятнадцать лет не пытался, но хозяйскую власть понимал в общем правильно, как и власть государеву, которая еще выше и крепче власти хозяйской. Знал, что рабочему человеку обе они чужды, враждебны. И это на годы вперед определило идейное возмужание младшего Барышникова.
Пройдет не один десяток лет, прежде чем память о Владимире Архиповиче воплотится в скульптуру, украшающую рабочий город Орехово-Зуево, и о нем будет написана книга. Однако не будем забегать вперед. Вернемся к первым ее страницам, тогда еще не написанным,— повествующим о Володе-юноше, о давней поре революционной борьбы орехово-зуевских*рабочих. От этой борьбы стоял в стороне капиталист Савва Морозов, человек умный, социально прозорливый, но скованный принадлежностью к своему классу.
Для Володи Барышникова, ученика начальной школы при фабрике, настоящим откровением, кладезем житейской мудрости стала газета на тонкой, почти прозрачной бумаге, газета, отпечатанная где-то далеко за границей, но рассказывавшая о родных российских делах, о рабочей жизни во многих городах и поселках, в том числе и в Орехово-Зуеве. Брат Алексей, принесший однажды вечером эту газету домой, с неохотой читал ее вслух и никак не комментировал заметки, набранные петитом: дескать, много будешь знать, Вовка, скоро состаришься.
А Володю больше интересовала строка эпиграфа под заголовком «Искра»: «Из искры возгорится пламя» — и подпись под эпиграфом: «Из ответа декабристов Пушкину». Про Пушкина Володя мог и сам кое-что рассказать старшему брату. Еще в начальных классах школы при фабрике выучил он наизусть «Сказку о царе Салтане», «Золотого петушка». Своими словами излагал историю про хитрющего работника Балду, который так ловко одурачил жадного и скупого попа.
Видно, хороший был человек этот Пушкин, коли сумел написать так. Мальчику даже как-то не верилось, что Александр Сергеевич Пушкин — из господ.
Расспрашивал Володя старшего брата Алексея про этих самых декабристов, которые с Пушкиным дружили. Ведь письмо-то они Пушкину откуда прислали? С каторги. А на каторгу попали за что? За то, что против царя бунтовали. А звали этого царя, как и нынешнего,— Николаем, только не Александровичем, а Павловичем. Прадедом приходится он нынешнему государю императору Николаю Второму... Выходит, у них, у царей, вроде как у господ Морозовых — хозяев Никольской мануфактуры, про которых на высокой вывеске большими золотыми буквами написано: «Савва Морозов, сын и компания». Знал Володя, что тот Морозов, Васильевич по отчеству, который на вывеске значится, был самым первым хозяином в Орехово-Зуеве, а Тимофей ему сыном приходится, а Савва — Тимофеев сын — внуком. Вроде как Савва Второй. Царь не царь, конечно, но власть большущая: бороться против такой силы мудрено.
Тем больше симпатии вызывал у Володи старший брат Алексей, читавший «Искру», часто уходивший по вечерам на тайные собрания — то в чайной «Общества трезвости», что у моста через Клязьму, то близ новой стройки на квартире, которую по заданию социал-демократических кружков снимал рабочий Лапин.
Брат Алексей дружил с Тихоном Илларионовичем Рудаковым; давно уже Рудаков, отбыв ссылку и приехав в родное Орехово, перво-наперво разыскал ту казарму, в которой квартировало семейство Барышниковых. Своим человеком для Алексея Архиповича был также Игнат Бугров, у которого в библиотеке «Общества трезвости» наряду с ура-патриотическими и религиозными книгами хранились и подпольные издания социал-демократов.
На все расспросы Володи — паренька любопытного, настырного — Алексей Архипович отвечал неизменно: «Молод ты еще, Вовка, мало каши ел». Однако стал постепенно давать младшему братишке поручения: то сверток с книгами в знакомую семью отнести и, передав его там, ни о чем не расспрашивать, то «на стреме стоять» близ дома Лапина зимним морозным вечером, пока идет собрание на конспиративной квартире. В один из таких вечеров, ставших особо памятным, Володе удалось заблаговременно заметить приближение полицейской облавы. Он сообщил о том сначала собранию, а потом и брату Алексею, занятому в ночной смене на фабрике.
Волна обысков прокатилась по рабочим казармам. В каморке Барышниковых ничего предосудительного полицейские не нашли. Но Алексея Архиповича все-таки арестовали, сослали в Сибирь на три года. За решеткой оказались Игнат Бугров и тот самый коммивояжер, приходивший в Орехово-Зуево из уездного города Покрова, проживавший там по чужому паспорту. Арестовав его, полиция установила настоящее его имя: Иван Васильевич Бабушкин, участник петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», опытный пропагандист.
За три года отсутствия Алексея немало горестей перенесла семья Барышниковых. Отец, Архип Иванович, и раньше-то неравнодушный к бутылке, теперь все чаще запивал горькую, в раздражении обрушивался с бранью на всех домашних. Мать безутешно горевала по старшему сыну. Жена Алексея, Татьяна, сокрушалась: как же теперь ей одной, без мужа, прокормить двоих малышей. Но товарищи не оставили в беде семью Барышниковых. Однажды ближе к весне постучался в каморку незнакомый дядя, назвался Иваном, потолковал с Татьяной, дал ей немного денег и сказал:
— Мужик твой за общее дело борется, за рабочее. Дай бог ему здоровья. А мы уж постараемся тебе помогать каждый месяц.
Володе, который прислушивался к разговору, Иван сказал:
— Ты, парень, с политикой пока не торопись... Вот подрастешь, тогда... А пока учись.
Володя учился и грамоте в начальной школе, и слесарным навыкам на механическом заводе Никольской мануфактуры, и игре на гитаре, которую приобрел на первые заработанные деньги. Часто собирались вокруг него сверстники в полутемном коридоре казармы. Распевали и старинные песни, еще родителями привезенные из подмосковных, рязанских, владимирских деревень, и злободневные частушки:
Тесно стало на земле,
Воюем с японами.
Они бьют нас по скуле,
А мы их иконами.
Старшие Барышниковы — отец с матерью — шикали:
— Ох, Вовка, попадешь ты в кутузку, погонят тебя по Владимирке вослед бедному Алешеньке...
Война между императорской Россией и императорской Японией, шедшая невесть в какой дали, становилась источником горестей для рабочих семей. По многим адресам поступали траурные извещения. В Орехово-Зуеве тем временем дорожали товары в харчевых лавках. Росла скученность в каморках. Новые корпуса казарм стояли недостроенные,— в солдаты позабирали многих строителей.