— Так что ж ты куришь? Не смей больше, по крайней мере, в моем присутствии!.. Ты… любишь другого?
— Кажется, уже нет. Мы расстались и, наверное, навсегда. Я уже не знаю, что такое любовь… И знать не желаю…
— Ты просто героическая женщина. Оставить ребенка в такое время! — Он говорил искренне, она это чувствовала.
— Сначала я думала, что ребенок что-нибудь изменит в моих отношениях с его отцом. А потом я уже полюбила этого малыша и не смогла убить. — Настя улыбнулась: — Тем более что у меня снова был дом… Благодаря тебе.
— Я задавал себе сегодня вопрос: а почему „Феникс“ отремонтировал твою квартиру? Как я теперь понимаю, не только из милосердия и христианского чувства сострадания. Я хотел помочь тебе, именно тебе.
— Спасибо. Спасибо за все, Женя. Но кольцо я принять не могу.
— Я прошу тебя, умоляю просто, ничего не решать вот так, впопыхах. Я понимаю, что выгляжу нелепо, что слова мои несвоевременны. Но, пожалуйста, подумай над моим предложением… Я уезжаю на месяц в Германию, а когда вернусь, надеюсь услышать твой ответ.
— Когда ты уезжаешь? — почему-то спросила она.
— Через три дня…
Звездочки сияли у нее на безымянном пальце. Словно сошли с небес, на которых совершаются браки.
И снова вечер, грустный и одинокий. Евгений так и уехал, не повидавшись с ней. Наверное, ничего не хотел добавлять к уже сказанному…
Мягко светила лампа на столе. И лист бумаги, такой белый, чистый и гладкий, казалось, заставлял поверить: все в этой жизни можно начать сначала.
И Настя начала писать, покушаясь на фантастику. Она писала, зачеркивала, надписывала сверху и писала дальше…
Нет, невозможно творить без черновика… Невозможно…
Но откуда у нее такие образы? Неужели прав был какой-то поэт, восклицавший, что „не бывает ненужных знаний!“? Настя улавливала у своих героинь сходство с ассортиментными единицами „того“ магазина.
„Биороботы выпускались двух серий — блондинки и брюнетки, — сочиняла она, — но в постели все они функционировали по одной и той же программе: одинаково прижимались, одинаково дрожали, одинаково стонали и вскрикивали. Как-то, заблудившись в коридоре борделя биороботов, Ник приоткрыл дверь не в ту комнату и увидел там, среди хирургической белизны и никелированного блеска, подобие операционного стола с полуразобранной брюнеткой на нем: что-то нестерпимо-яркое, мясного желто-красного цвета, как грубо раскрашенный стоматологический препарат, обожгло его взгляд. Одна нога брюнетки была неестественно вывернута, лоно разъято, как бездна, словно насильник вытащил из безголового тела внутренности или грабитель пытался найти драгоценного золотого скарабея, спрятанного в египетской мумии. Ник, как ошпаренный, выскочил в коридор и выблевал в ближайшую пластиковую мусорницу. Больше он не посещал этого заведения…“
Она перечитала написанное. „Довольно бездарно! — оценила она сама себя. — Что-то навеянное американскими боевиками с кибергами. У Джорджа Оруэлла в „1984“ все было проще и страшнее“. Вот так:
„Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются ее воздействию. Ее подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия. Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика — и в браке и вне его. Все браки между членами партии утверждал особый комитет, и — хотя этот принцип не провозглашали открыто, — если создавалось впечатление, что будущие супруги физически привлекательны друг для друга, им отказывали в разрешении. У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству. Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы“.
Анастасия отложила книжку и предалась воспоминаниям. Не так-то далеко было то общество, в котором она родилась, в котором жила ее мать, от антиутопичного „1984“!
Как-то в сердцах на отца мать поведала ей, что, когда он собрался оставить их, она, жена и член партии, обратилась в партком по месту его работы. И целое собрание коллег-соратников разбирало персональное дело. Но, несмотря на партвзыскание, он все равно ушел к той, другой… И, по слухам, жил с ней счастливо. Или, во всяком случае, долго.
Мудрый Оруэлл, откуда он все это знал, как он научился так точно экстраполировать?
„Все партийные женщины одинаковы. Целомудрие вколочено в них так же крепко, как преданность партии. Продуманной обработкой сызмала, играми и холодными купаниями, вздором, которым их пичкали в школе, в разведчиках, в Молодежном союзе, докладами, парадами, песнями, лозунгами, военной музыкой в них убили естественное чувство. Разум говорил ему, что должны быть исключения, но сердце отказывалось верить. Они все неприступны — партия добилась своего. И еще больше, чем быть любимым, ему хотелось — пусть только раз в жизни — пробить эту стену добродетели. Удачный половой акт — уже восстание. Страсть — мыслепреступление“.
Анастасия представила несчастную статую на станции метро „Бауманская“. Не о ней ли это сказано? И она ли виновата, что ее создали такой, намертво изваяв из бездушного металла?
А что касается эволюции эротических игрушек, то Настя читала и такие прогнозы:
„Все мыслимые варианты эволюции секса невозможно охарактеризовать всего в нескольких словах. Но об одном, до сих пор даже не упоминавшемся, сказать стоит. Можно представить, что под влиянием экономических факторов производство и рынок андроидов сильно сегментируются и дифференцируются по стоимости, как это сегодня происходит с производством и рынком автомобилей, где отчетливо выделились классы дешевых машин, машин среднего класса, спортивных, дорогих машин, роскошных лимузинов, выпускаемых мелкими сериями и т. п.
Безусловно, роботы, способные лишь на простые операции, появятся раньше, чем наделенные каким-то интеллектом. К тому же подгонять всех роботов под единый высший стандарт было бы и экономически расточительно, и бессмысленно. В результате наш мир может в каком-то смысле уподобиться феодальному. Как сегодня у человека есть стиральная машина, холодильник, радио, телевизор, так у него сможет появиться „двор“ андроидов, относительно примитивных интеллектуально, но по телесному облику не отличающихся от людей (хотя во избежание недоразумений они могли бы носить какой-то знак). Не исключено, что в таком обществе утвердится культурная норма, в соответствии с которой сексуальный интерес к этим манекенам окажется извращением — более или менее так, как сегодня садомие. Таков один из вариантов эволюции.
Но может произойти и иначе: эпизодические развлечения с андроидами будут восприниматься как нечто абсолютно неважное. Или как мелкий вполне простительный грешок — вроде того, как сегодня смотрят на самоудовлетворение.
За пределами нормы окажется лишь тот, кто отдает куклам предпочтение перед живыми людьми. А поскольку воспроизвести в тефлонах и нейлонах телесную красоту куда легче, чем психические структуры, в сфере „человеческих“ сексуальных отношений стали бы целиком доминировать ценности, почитаемые высшими: там имели бы значение лишь духовные, психические качества партнера, ибо заполучить „красавицу-роботессу“ можно было бы в любой момент, а завоевание реальной живой женщины или, разумеется, мужчины (ситуация равно распространялась бы на оба пола) было бы незаурядным успехом“.
Настасья связала ленточкой и Станислава Лема. Мысли роились в ее милой головке. Сопоставляя цитируемых авторов, „включив“ свою литераторскую интуицию, она пришла к некоторым выводам. Например, к тому, что в идеале женщина тоталитарной эпохи механистичнее любой игрушки, поскольку программируется намертво — раз и навсегда. Идеи изменяют не тело, которое, как пишет Лем, легко воссоздать при достаточном уровне технологии, а душу — психические структуры. И фантастику Насте хотелось сочинять именно про душу, а не про тело…
Высокий каштан с мощным стволом, изогнутыми ветвями, в это время года особенно некрасивыми, рос под окнами. Все вокруг уже успело зазеленеть: березы, липы, трава. А каштан все ждал своего часа, плотно сжав светло-зеленые, огромные, удивительно живые на вид почки. Анастасия знала, что скоро, очень скоро — в одну прекрасную ночь — дерево выбросит вверх из куцеватых пучков листьев матовые бело-зеленые свечи своих необычных цветов, призывно и удушливо-терпко пахнущих. И тогда корявые каштановые ветви станут прекрасными.
