На другой же день после приезда Катла в сопровождении Хериберта, после церковной службы, расположилась на паперти и принялась раздавать милостыню. Она привезла личное имущество матери, которое, умри та язычницей, положили бы с ней в могилу. Здесь было много всякой одежды, кое-какие украшения, посуда, деньги в самых разных монетах. Бедняки, бродяги и всякий сброд осаждал паперть, но Катла была начеку и оделяла только истинно благочестивых христианских нищих: тех, кто знал хотя бы одну молитву и мог поклясться, что на Пасху исповедался. О ней было в Дорестаде много разговоров, и некоторые люди из местной знати, позавидовав ее славе, даже взяли с Катлы пример и тоже принялись раздавать кое-что из вещей или съестного в память о своих умерших родичах. Отец Хериберт ходил сияющий.
Дня через три в графскую усадьбу снова явился Эвермод в сопровождении Альдхельма. Харальд, Рерик и Теодрада приняли их вместе с Анундом, который вообще оказался человеком общительным, дружелюбным и явно был рад, что к ним попал.
Теодрада, кроме обычно сопровождавших ее Адель и Рагенфредис, привела из девичьей и всех четырех дочерей Альдхельма. Рейнельда, Ита, Ландрада и последняя, десятилетняя Хатльвинда рядком сидели на скамьи возле графини, чинно сложив руки. Все четыре были очень миловидны, и даже Анунд то и дело бросал на двух старших заинтересованные взгляды, безотчетно подкручивая ус, заплетенный по свейскому обычаю в тонкую косичку.
– Я посоветовался с моим уважаемым родичем, эделингом Эвермодом, – после приветствий заговорил Альдхельм. – Он одобрил мои намерения отныне жить в мире с тобой, граф Харальд, с твоим братом Рериком и всей вашей семьей. Если будет на то ваша воля, то я буду рад отдать мою старшую дочь в жены твоему брату Рерику. Для нас честь породниться с родом датских конунгов, а также, благодаря графине Теодраде, с королем Карлом и королем Лотарем.
– Я благословлю этот брак. – Эвермод тоже кивнул. – И хотя я могу не дожить до того времени, когда сыновья ваши станут взрослыми, я надеюсь, что они помогут возродить древнюю славу фризов. Твой сын, граф Рерик, рожденный от дочери моего рода, происходящий от корня кюнинга Радбода, будет иметь такие права на власть во Фризии, каких не имеет никто другой.
Харальд и Рерик невольно переглянулись. Старый фриз обещал им мощную поддержку, благодаря которой они смогут как следует утвердиться в этой земле. И ему можно было верить, потому что он сам выигрывал не меньше. Мало того, что его родственница будет почти королевой. Она произведет на свет ребенка, поддержку которому в будущем окажут как христианские короли, так и все знатные эделинги.
– Ваш сын будет достоин носить славное имя Радбод, – величественно добавил Эвермод, подтвердив тем самым мысли Рерика.
Среди родичей Эвермода Рерик не знал никого, кого звали бы Радбод. Старинное родовое имя не давали новорожденным, потому что в нынешнем своем положении они не могли носить королевское имя. Но тот, кто все же получит его, в глазах фризов – да и не только фризов – станет истинным кюнингом Фрисландии. А это не только почетно, но и опасно…
Однако о будущей опасности для своих не рожденных еще потомков Рерик сейчас не думал. Эвермод принес ему весть о победе. Тем же вечером, в присутствии знатных фризов и норманнских ярлов, Харальд объявил об обручении своего брата Рерика с Рейнельдой, дочерью Альдхельма. Вся ее родня тоже присутствовала и держалась как нельзя более учтиво.
Единственное, что насторожило Рерика, был перехваченный им взгляд Элланда. Сын Альдхельма взглянул на него со скрытым торжеством, будто тоже одержал победу. И это было странно.
Глава 3
Желая полностью уладить свои дела, прежде чем приниматься за дела Анунда, Харальд и Рерик назначили свадьбу на самый ближний срок, к которому только можно было завершить приготовления. К графскому дому спешно пристраивали еще один спальный чулан для будущих новобрачных, Тибо целыми днями хлопотал, готовясь к пиру, Теодрада разбирала имущество, выбирая подарки для гостей и родни. Из Франкии сыновья Хальвдана привезли столько роскошных одежд, драгоценной посуды, поясов, оружия, украшений, всякой мелочи вроде подвязок и булавок, не считая монет, что все знатные гости должны были остаться довольны.
Однажды утром Рерик наткнулся на Хедина, хирдмана из своей ближней дружины. Тот подбрасывал на ладони какую-то монету.
– Посмотри, конунг. – Завидев Рерика, Хедин поймал монету, шагнул к нему и показал ладонь. – Ты такое видел?
Рерик взял монету в руки. Она была довольно крупной, вдвое крупнее привычного франкского денария, и вдвое тяжелее, насколько он мог определить без весов. Вместо обычных изображений – креста, храма, латинской надписи – на этой монете было тролль знает что: какие-то круги и то ли надписи, то ли узоры из непонятных значков.
– Что это? – Рерик поднял глаза на Хедина.
– А эта баба свейская… ну, то есть благочестивая госпожа Катла, такие нищебродам раздает. У нее таких полно, целый мешок. Сигвид спрашивал, откуда, она сказала, к ним на Бьёрко такие стали привозить в последнее время с Восточного пути. И много, говорит, привозят. Оттого свеи и зачастили, говорит, на Восточный путь, и ее отец туда ходил, и муж покойный. У тамошних славов берут меха, мед и вот это серебро. Называется дири… дере… дьюрсхейм, вот! Хотя не пойму, где здесь звери…5 – Он еще раз в недоумении оглядел монету, выискивая на ней отсутствующие изображения зверей. —
– А славы – это кто?
– А это тамошний народ, вроде родичи вендам. Язык у них один, и говорят, будто славы от вендов свой род ведут. Говорят, на Готланде и на Бьёрко их хорошо знают.
– И у них есть такое серебро? – Рерик еще раз подкинул монету на ладони.
– Везут оттуда. Я не знаю. Тебе бы с той бабой поговорить. А мы с Сигвидом тоже так подумали – а любопытно бы поближе поглядеть, откуда у тех славов серебро и много ли его там. Там у собора один мужик говорил, от Бьёрко до тех земель не так уж и далеко. Всего-то дней восемь-десять в один конец.
– Но если так близко, почему мы ничего об этом не знаем?
– А говорят, серебро это не так давно появилось. Короче, конунг, тебе надо с кем другим поговорить, кто туда ходит. А мы с тобой всегда пойдем, куда скажешь! – Хедин засмеялся, давая понять, что в богатые серебром страны дружина последует за своим конунгом более чем охотно.
– Я пока себе оставлю, ладно? – Рерик сжал монету в ладони. – Харальду покажу, вечером отдам.
Увидев открытую дверь кладовки и услышав изнутри голос Теодрады, Рерик заглянул посмотреть, чем она там занята, и заодно показать невиданную монету. Кстати, может быть, во Франкии такие уже видели и что-то знают? Теодрада разбирала одежду и как раз держала перед собой на вытянутых руках роскошную столу – верхнюю женскую рубаху, из бордового самита, с вышитыми золотом удивительными зубастыми зверями.
– Это можно подарить Амальберге, – говорила она Рагенфредис, которая стояла перед ней, тоже с ворохом каких-то шелковых тряпок в руках. – Это достаточно хорошо даже для матери невесты.
– А для самой невесты? – спросил Рерик, заглядывая в кладовку.
– Для самой невесты эта великовата. – Теодрада приложила к себе для наглядности – стола была и широка, и длинна. – Шили на какую-то весьма рослую госпожу. Заходи, Рерик. Скажи мне спасибо – я делаю эту работу для тебя.
– Спасибо. – Рерик подошел, наклонился и поцеловал невестку в щеку. – У меня ведь больше никого нет из женщин, кроме тебя. Если бы наша мать жила с нами… как бы она радовалась!
Он слегка вздохнул, вспомнив о фру Торгерд. Она не была на свадьбе старшего сына, женившегося во Франки. И свадьбу второго, которая состоится во Фризии, ей тоже предстояло пропустить.
Теодрада слегка покраснела: ее смутил этот знак внимания, несмотря на их родство. Она была замужем за Харальдом уже два года, однако нередко вела себя так, будто по-прежнему остается скромной монастырской послушницей, помышляющей исключительно о Боге.