— Леший, к тачке!
Выросший рядом с ним Леха Коробок, выскочивший из-за надежно укрывавшего его джипа, оглушительно саданул в сторону тех из помповика, еще и еще. И он, Андрей, повернувшись спиной к опасности и чуть привстав, касаясь руками земли, рванул к джипу, до которого было метра три, обогнул его, на бегу умудрившись удариться головой о задний бампер, прячась за ним. И, переводя дыхание, дрожащими руками вбил в «Макарова» еще одну обойму.
— Бля, в Леху попали! — завопил рядом Голубь, и он даже не успел подумать, что это из-за него, что это ему на помощь выскочил из-за укрытия Коробок, не побоявшись выйти с помповиком против нескольких автоматов. — Толстый, прикрой!
Он высунулся из-за «ниссана», видя черные фигуры у джипов на противоположном краю парковки и вспышки, не зная, что там происходит. Человек десять их было с Черным, одного, самого Вальки, уже точно нет, и вроде еще один лежал около их тачек. Ствол прыгал в руках, и он догадывался, что вряд ли в кого-то попадет, но Голубь уже был на открытой местности, уже тащил за собой живого вроде Коробка, и Толстый стрелял, прикрывая, и он тоже.
Голубь еле успел завернуть за джип, как «ниссан» затрясся, вибрируя от жестких ударов, зазвенел стеклами, зашипел пробитым колесом — видно, то ли он, то ли Толстый попали в кого-то, вот те и переключились на них.
— В ногу его, — прохрипел Голубь. — Живой, нормально — только в ногу. Я уж стреманулся, что в живот, — а его в ногу. Высоко, в бедро. Что делать, Андрюх?
Он не знал, что делать, заорал на Толстого, чтобы дал еще обойму и тащил к «мерсу» Леху. Вбил ее кое-как, затягивая время, давая себе передышку, чтобы принять решение. Там, где были эти, стрельба шла плотная — значит, не было перевеса, никто не побеждал никого. Суки, окружили ведь их, шестеро с одной стороны, шестеро с другой, и они вчетвером на противоположном краю парковки — эти ж как на ладони должны быть, там от джипов их решето должно уже остаться, а пальба такая, словно все целы.
— Что делать, Андрюх?
Позже он сказал себе, что не струсил и не растерялся — просто понял, что разборка затянулась, а значит, вот-вот появятся менты. Но тогда крикнул в ответ первое, что пришло в голову:
— Валить! Всем валить!
— А пацаны? — спохватился Голубь и, сообразив, заорал во весь голос, перекрывая шум стрельбы и ветра: — Валим, братва! Мусора близко, валим!
И, подтолкнув замершего на месте Андрея, судорожно думающего, правильно или неправильно решил, вместе с ним кинулся к предусмотрительно спрятанному за угол «мерседесу»…
…Генка молчал, и это было хуже всего. Наташка заохала, увидев раненого Леху, еще громче запричитала, заметив кровь на Андреевом лице. Но он отмахнулся от нее, бросив, чтобы Лехой занялась срочно, — и тут-то и увидел вышедшего в холл Корейца, смотрящего на него молча, с вопросом в глазах. И, сделав знак Голубю, чтобы молчал при Наташке — дежурившие в доме пацаны их уже облепили, сыпали вопросами, но Наташка чужая, ей ничего знать не надо, для нее отдельная история была, про то, как Леха на дороге повздорил с каким-то черным, а тот, урод обкурившийся, в него выстрелил, — шагнул к Генке.
Он ждал другого. То есть знал, что Кореец не будет орать — он никогда не орал, максимум выдавал обычным тоном непривычно длинный для него монолог, состоящий наполовину из матерных слов. Но тот молчал. Завел к себе в комнату, подтолкнул к зеркалу — показавшему ссадину на виске, которым ударился о задний бампер, запекшуюся кровь там и на щеке, одурело блестевшие глаза, — кивнул на пальто, мокрое, с огромным грязным пятном на боку, изуродовавшим белый кашемир. Вышел за дверь, кому-то сказал что-то и вернулся с бутылкой вискаря, наливая полный стакан, ставя на столик перед Андреем, безвольно упавшим в кресло.
— Махни, Леший. Не понтуйся, махни — лучше будет.
И молчал, давая успокоиться и собраться с мыслями — после того, что было, и часовой почти гонки по мокрым дорогам, местами обледеневшим, в голове неразбериха была и сумятица. Надо было бы пересидеть где-нибудь, прийти в себя и потом только возвращаться — или не возвращаться вообще, как-нибудь закинуть Коробка в ту больницу, где Генка лежал, чтобы сделали все втихую, и заночевать в городе. Но рванул именно сюда, потому что до стрелки был уверен в совсем другом исходе. Заранее продумал детально план отхода к Переделкино, чтобы не попасться мусорам, если вдруг оперативно среагируют. Он вообще все рассчитал до мелочей. Кроме одного — что все получится так, как получилось.
Он и сейчас считал, что классный был план. Да, эмоциональный — ну так Кореец и был тому виной, вся эта история, которую они обсуждали вечером восьмого. А как он мог себя чувствовать, когда получалось, что, с одной стороны, Генка его обошел — сам не бедным был, но даже от десятой части того, на что они хлопнули банкира, не отказался бы, — а с другой стороны, он получался неправым, поднимая вопрос о деньгах и обвиняя Генку. Как он мог себя чувствовать, когда понимал, что, с одной стороны, верно сказал Труба, что он ни за что рискует, а с другой стороны, понимал, что и сдать Корейца не может. И даже оставить не может — потому что, если оставит, Генка тому же Немцу звонит — странно, что до сих пор не позвонил при их-то близости. И все, прощай репутация Андрея Юрьевича Семенова. Даже ни одна падла руки не подаст. Да еще тот же Немец и шмальнет потом — ссучился Леший, чего с ним еще делать?
Корейца он после того разговора избегал — стараясь этого не показывать. Все равно ведь сталкивались ежедневно, в одном доме жили, куда деваться — но до тех пор, пока ничего не надумает, решил в Переделкино бывать как можно реже. И на следующий день смотался с утра, и десятого тоже, благо дел хватало. И только десятого вечером, услышав, что ему звонил Черный, из машины набрал Славкин номер. И так до полуночи набирал, слыша в трубке бесконечное «вызванный вами номер сейчас не отвечает», и только потом, отчаявшись уже, позвонил по оставленному Славкой телефону Черного — мрачного типа еще постарше Трубы, лет сорока с лишним, на которого Славка показал ему в ресторане.
— Черный? Здоров, Леший это. Славка где — целый день звоню…
— А, ты… Нет Славки, отъехал. Так ты чего — надумал?
— Ты скажи, когда будет, — я ему позвоню, — отрезал, показывая, что ни с кем, кроме Трубы, говорить не намерен. И тот засуетился — видно, Славка инструкции дал жесткие, видно, важен был Андреев звонок, — но и не сказал ничего, и тогда Андрей отключился. А когда буквально через двадцать минут мобильный ожил, решил, что спохватился урод этот — видок такой, словно полжизни на зоне провел, и глаза стеклянные, словно колется так, чтоб под вечным кайфом жить. Но это был Труба.
— Как сам, Андрюх? — поинтересовался приветливо. — Рад слышать — думал, не позвонишь уже. Надумал?
— Не телефонный разговор — приедешь, поговорим…
— Так чего меня ждать, ты с Черным реши. — Славка заторопился, еще раз показывая, что хочет разобраться с Корейцем как можно быстрее, торопят его, видно, те, кого он прикрывает. — Звони ему, он хоть сейчас подскочит, куда скажешь, чего тянуть?
— С ним нет — с тобой! — констатировал категорично, неслышно ухмыляясь, слыша в голосе Трубы суетливость. — Так когда будешь? Вот тринадцатого и позвоню — а четырнадцатого встретимся. Бывай!
Он улыбался, закончив разговор, — радостно так улыбался, потому что сделал наконец то, что надо было сделать. А три дня можно было и подождать. И идея отметить праздник с Аллой показалась гениальной. Она, правда, родилась случайно, потому что не ждал, что Сергеич — тот комитетчик, который с Вадюхой дружил, который тогда помогал Хохла слушать, с которым сам встречался время от времени, помня Вадюхины заветы не терять нужных связей, — отзвонит двенадцатого вечером и скажет, что выяснил все. Он его озадачил, когда не смог Аллин домашний найти — а Сергеич смог, немаленький человек. Встретился прямо утром тринадцатого — естественно, с праздником поздравил, тысчонку в конверт положив, — ну тот и рассказал, почему телефончик хитрый. А заодно и сообщил, что в командировке генерал-майор Андреев, которого он лично знает — нормальный такой мужик.