Банальная шутка и не смешная — уж кто-кто, а он знал, что она не любитель спиртного и максимум, на что способна — так это на бутылку сухого вина или шампанского, и то за долгий вечер. Но улыбнулась тем не менее, приподнимая бокал.
— За нас?
Муж молча одним глотком опустошил рюмку, намазал бутерброд, щедро усыпав масло яркими икринками, откинулся в кресле, жуя, глядя в никуда, думая о чем-то своем. Такое ощущение было, что он забыл о ней, — это было обычно в общем-то, она давно на такое не реагировала. Ну, может, обижалась изредка, но так, не всерьез — а вот сегодня…
— О Господи! — произнесла слишком громко, возвращая его внимание. — Аспирин-то…
— Аспирин? — Сергей смотрел на нее недоумевающе. — Кому?
— Да в розы надо кинуть — завянут ведь, а жалко. Тем более такой букет, такая красота, к тому же зимой. Правда жалко, да, Сереж?
Он посмотрел на цветы, сохраняя на лице такое знакомое ей отсутствующее выражение. И естественно, ничего не спросил — ни сразу, ни пока она как-то очень долго кидала в вазу таблетки. Не прошло — ей бы следовало это предвидеть.
— Кстати, Сереж, хотела тебя спросить, — начала она, не отчаиваясь, что часть плана не удалась. — Может, съездим куда-нибудь на Новый год? Ну что мы все дома да дома — который год уже. Помнишь, ты лет пять-шесть назад путевки брал в дом отдыха — ну, который недалеко, мы часа два всего, кажется, ехали? Помнишь, как здорово отметили тогда?
Он задумался, вспоминая, словно забыл, — но она не сомневалась, что он сейчас вспомнит, такое не забудешь. Старый корпус, вокруг лес, заваленный снегом, — и они туда приехали тридцать первого утром и гуляли полдня вдвоем, такого вообще тысячу лет не было. И Сергей шутил все время, отвлекся от привычных разговоров о работе и всяких бытовых проблем типа необходимости сделать ремонт на даче. И было так хорошо, так празднично, и ей даже показалось тогда, что они живут вместе совсем недолго, что это медовый месяц, которого в реальности у них не было, кстати. Наверное, подействовало именно то, что они так долго гуляли вдвоем, и никого вокруг, только лес и снег и проложенные кем-то отсутствующим дорожки, — и она ощущала себя куда более молодой, двадцатилетней, ну, двадцатипятилетней, и муж из сурового, замкнутого, вечно занятого и озабоченного своими делами человека превратился в того веселого молодого парня, каким был до свадьбы.
А потом они вернулись в номер, и Сергей лег вздремнуть, а она пошла в душ, чтобы согреться, и вышла в халате, и легла рядом, глядя на него, и он почувствовал взгляд, открыл глаза, притянул ее к себе и…
А к вечеру приехали Баландины — Сергеев институтский еще приятель, а ныне сослуживец, Володя, и Татьяна, его жена, тоже сдавшие ребенка бабушке. И они просидели вчетвером часов до пяти утра, и много смеялись, и вспоминали, и было весело, хотя мужчины нет-нет да переключались на работу. И днем еще погуляли, хотя Сергей перепил накануне и страдал слегка, — а вечером надо было ехать обратно в Москву. И жутко не хотелось уезжать, но пришлось. И тот Новый год в памяти сохранился до сих пор.
— А, это где мы с Баландиными были? — откликнулся наконец Сергей. — Ну и напились мы тогда…
Она сказала себе, что на самом деле он вспомнил абсолютно все — все то же, что и она, в тех же красках, с теми же запахами и ощущениями, — просто в силу того, что не любит говорить о личном, сказал именно то, что сказал.
— Так, может, съездим?
— Охота тащиться куда-то — чего нам, дома плохо? Да и вообще — может, на работу придется тридцать первого выйти, куда там ехать…
Он как-то с ходу утратил интерес к разговору — решив, видимо, что Аллиных странностей с него хватит, — и зевнул, дожевав очередной бутерброд.
— А помнишь, Сереж…
— Ладно, спать пора. — Он тяжело поднялся из кресла. — Надо пару звонков сделать, новости еще в двенадцать — пойду…
Даже это не могло испортить того подъема, на котором прожила весь день. Она чуть развернула кресло, глядя в окно, в холодную черноту, делая глоток шампанского, улыбаясь про себя. Ну конечно, он устает — с раннего утра до позднего вечера на работе, и еще звонки постоянные. И хотя иногда она думает, что он невнимательный, что никого, кроме себя, не любит, это не так совсем. Ну не дарит цветы, ну забывает про какие-то их даты типа годовщины свадьбы — но разве это главное?
Розы, фантастически красивые, ослепительно красные, даже в тускло освещенной комнате подсвечивали темноту за окном, делая ее насыщеннее и ярче. Странный тип — но за сегодняшний день следовало сказать ему спасибо. Впрочем, они квиты — она помогла ему тогда, пусть и не совсем по своей воле, а он своим букетом подарил ей сегодня такое настроение, тоже совершенно случайно, не догадываясь, какие эмоции преподносит ей в хрустящей фольге, не представляя, что весь день благодаря этим цветам она будет чувствовать себя молодой и беззаботной. Совсем другой.
Фужер опустел, и она подлила себе еще, ощущая себя очень комфортно в призрачно-слабом, невесомо-легком опьянении, готовом уйти, как только ее внутренняя расслабленность перейдет в собранность. Придвинулась вплотную к низкому подоконнику, глядя в холодную черноту, лопнувшую посередине, разрезанную пополам белеющей деревяшкой рамы, плещущую за стеклом, как густая тяжелая вода. Глядя на блестящую белую дорожку, на сумрачные тени деревьев, сугробы у подъезда, подпирающие их старенькую «шестерку», на фонарь, куском масла желто висящий над улочкой, — и снова возвращаясь в тот Новый год пяти- или шестилетней давности. А потом решительно встала и через полчаса, убрав все со стола и приняв душ, снимала халат, ложась рядом с то ли спящим, то ли дремлющим еще мужем — и после некоторого выжидания погладив его по груди. Сначала почти неощутимо, потом конкретнее.
— Ты что, мать?
Она прижалась к нему вместо ответа, не обращая внимания ни на вопрос, ни на то, что он продолжал лежать без движения. Подумала вдруг, что, наверное, надо было снять и ночную рубашку, когда ложилась, так бы он сразу все понял, — и, поспешно встав, исправила оплошность, радуясь, что в спальне темно, при свете она бы постеснялась раздеваться. И легла обратно, прижавшись еще теснее, гладя густые короткие волосы, прижавшись губами к груди.
Сергей раздраженно заворочался, приподнялся на локте.
— Ну что, Ал?
Она несмело провела пальцами по его животу вместо ответа, вдоль резинки трусов, и он, вздохнув тяжело и грустно, отвернулся, запуская руку под матрас, туда, где лежали презервативы.
— Нет, что-то с тобой сегодня точно не так…
Она лежала на спине, выжидая, прислушиваясь к недовольным шорохам, скринам и покашливаниям, не придавая значения окраске звуков. Потом пришли его руки, ласкающие полусонно и нестарательно, а затем он навалился на нее всем нелегким своим телом, проник внутрь, задвигался медленно, а затем все поспешнее, дыша тяжело и горячо. Она чуть постанывала в такт, уверенная с давних времен, что именно так должна вести себя женщина в постели — так, как делала в тот канувший в Лету Новый год, в который перенеслась сейчас. И тихо вскрикнула, когда он засуетился и тут же обмяк, — ей казалось, что ему нравится, когда она так делает.
— Я сама, — вскинулась предупредительно, беря у него из руки использованный презерватив. — Лежи, я сама.
Кое-как накинула халат, помогая себе одной рукой, — ходить голой по квартире даже ночью, даже когда все спят, она позволить себе не могла. Да и не дай Бог Светка проснется — в туалет захочет или попить — и столкнется с матерью в таком вот виде. Тщательно промыла слабо заполненный кусочек резины, прошла на кухню и после некоторых усилий засунула его на самое дно мусорного ведра. А когда вернулась, Сергей уже спал.
«А эти все про любовников, — подумала, вспоминая девчонок с кафедры и сегодняшний разговор за отмечанием Рождества. — Ну и кому они нужны? Может, тем, у кого мужа нет или у кого с мужем отношения не очень? Вот им — да…»
Было радостно и спокойно от мысли, что ей не нужны никакие мужчины, что она любит мужа, а муж любит ее, и живут они полноценной жизнью. И поставить эту жизнь под угрозу ради ненужных и стопроцентно неприятных ласк какого-то другого, чужого совсем мужчины — непозволительная глупость. На которую лично она не способна…