— Ну ты прикинь, Костюх, — у Генки близкого валят ни за что, тот сюда, а здесь его киллеры ждут. Мне говорил еще — Костюхе набрать надо, надежный пацан, а я ему — и так стремно, зачем близких впутывать? А тут его и… Еле вытащил. Прикинь — еле в Штаты отправил, так эта сука меня приговаривает за то, что не скурвился, близкого не сдал. Я ему еще — я ж не один, у меня близкие есть, Костюха, еще пацаны, а он смеется только, всех, мол, отшмаляю, кто за тебя станет. Прикинь? Я уж думаю — правильно Генка тебе не позвонил, подставили бы тебя. Да и я-то случайно набрал…
Он знал, что это примитивно, — но и Немец при всей своей хитрости был примитивен. И потому видно было, что начал заводиться.
— Да ты че, Андрюх, мы ж свои. Я как услышал, тебя ж сразу искать начал. Мобила-то молчит — думаю, свалил уже. Думаю, вернется Андрюха, выясню, что к чему, и решим, что с этим делать. Думаю, если он тебя — то я его. А за Генаху — я б знал, я б… А отшмалять — я и сам мшу отшмалять…
Он говорил еще долго. Даже успокаивать пришлось — переведя разговор на другое. На то, что тот, кто кончит Славку, получит такие бабки, какие другим не снились, и поднимется так, что выше только звезды. Потому что президента нефтяной компании, кем-то убитого недавно вместе с замом и начальником безопасности, Славка уберечь не смог, а если и себя не убережет, то те же нефтяники уйдут с радостью под другого. И уже потом, обезличенно так, выложил свой план — согласно которому ему нужны люди, надежные и умеющие молчать, которые начали бы отстреливать сейчас Славкиных людей. Безо всякого объявления войны, не светясь, по-хитрому выслеживать и отстреливать — в кабаках, казино, саунах, квартирах, где угодно. И тогда высунется прячущийся где-то Славка — чтобы разобраться, кто валит его людей. Все равно высунется — будет встречаться с братвой, пытаться понять, кто хочет выкинуть его из Москвы. И тогда нужен будет кто-то — опять же обезличенный кто-то, — кто позвонит Славке и скажет, что знает, в чем дело, и забьет ему встречу. И тогда…
Это была самая слабая часть плана — эта вот встреча. Потому что он понимал, какая мощная у того будет охрана, после того как завалят нескольких его близких. Что тот вообще не поедет никуда, если что-то заподозрит. Или пошлет кого-то вместо себя — как тогда послал Черного. Но сейчас это было не важно — позже можно было придумать заключительную часть. Главное — чтобы Славка высунулся. А там — они с Генкой придумают, что будет там…
— Ты ж пойми, Костюх, мне ж не надо, чтоб ты лез, подставлялся. Ты только пацанов найди — я заплачу за все — и наводки дай. Тебе ж пробить, кто там у Славки в бригадирах, — секунда. А сам не лезь — стремно. И если получиться встречу ему забить — придумаем потом, через кого, — я сам поеду. Меня приговорили, Генку я вытаскивал — мое дело, короче, эту падлу закопать, если получится. А ты лучше потом, когда я со Славкой разберусь, нефтяниками займись. Буду жив — поделишься?
Немец, успокоившись после вспышки гнева в адрес Славки, слушал потом в привычной своей манере — не в силах сидеть без движения, что-то вертя в руках, позвякивая ключами, постукивая костяшками пальцев по дверце машины. И лицо было такое, что хрен поймешь, о чем думает, — то головой качает, словно музыка играет в той самой голове, то глазеет по сторонам с интересом, то ухмыляется то ли Андреевым словам, то ли каким-то своим мыслям.
Такое впечатление, что в своем мире живет, вообще не слышит, о чем речь, — он, Андрей, даже задумался в какой-то момент, не поехала ли крыша у Костюхи от наркоты. Тем более что на последний вопрос, повторенный дважды, — такой значимый вопрос, содержавший не слишком сильно завуалированную просьбу о помощи, не бесплатной, разумеется, — тот так и не ответил. Вдруг впав в глубокое раздумье. Словно и вправду пытался понять для себя, поделится ли он с Андреем Славкиными деньгами, если Андрей останется жив.
Он еще подумал, что Немец не может не понимать, что речь, по сути, идет о шкуре неубитого медведя — Славка пока жив, и даже умри он, претендентов на его долю будет много. Хотя, когда он еще продумывал разговор, у него не было сомнений в том, что Немцу вполне по силам оторвать от Славкиного куска большую часть. И видимо, именно об этом и размышлял сейчас Костюха.
Но несмотря на всю серьезность ситуации, несмотря на повисший в воздухе финальный вопрос — от ответа на который и зависело все, ответ на который должен был показать, не зря ли он встречался с Немцем и можно ли на него рассчитывать вообще, — он ухмыльнулся про себя, потому что одновременно в этой вот задумчивости был определенный комизм, ведь вопрос-то был идиотский, а Немец размышлял над ним, словно его спросили нечто необычайно философское.
— Да ладно, Костюх, я шучу, — не выдержал наконец. — На хер мне его бабки — мне рассчитаться с ним надо. Бабки твои, че тут думать…
— Да я не о том. — Немец посмотрел на него невинными своими глазами. — Я че думаю — на хер ему встречу забивать, когда он объявится? Ты же адрес знаешь домашний? Ну и все. Встречу забьешь, он с толпой припрется, ждать будет, что вальнуть попытаются, — и место сам назначит. А тут домой нагрянуть или подождать у дома. Гранатами закидать на хер, и все дела… — И добавил, развеселившись: — Любишь ты, Андрюха, все усложнять. А мне б что попроще. Че там искать кого-то, стрелки забивать — в гости съездить, и все дела. Ну не звали нас, и х…й с ним, сами приедем…
…«Порш» уже скрылся из виду, и он запоздало улыбнулся ему вслед. Думая про себя, что все-таки красавец он, Андрей Юрьевич Семенов. И Генка, которому он через час расскажет все, должен это оценить. Ну напихает, конечно, что засветился, что, даже если получится все, у того, кто заказал работу под Трубу, будет конкретное лицо. Его, Андреево. Но с другой стороны, глупо было рассчитывать на то, что все они сделают втихую, что никто не узнает ничего. Понятно, что Генке такая слава не нужна — но лично ему она пойдет только на пользу.
Так что сначала попихает — а потом оценит. Потому что теперь благодаря Андрею Юрьевичу решить вопрос со Славкой будет гораздо проще. Точнее, так проще будет вентиль ему перекрыть. Он же Труба — а с трубами именно так вопросы и решают…
Кольцо искрилось, переливалось, впитывая электрический свет, который поджигал усыпавшие тонкую золотую полоску бриллиантики. Преломлявшие его, отдававшие обратно, рассыпая перерожденные лучики по всему залу.
Она знала, что, наверное, не надо вот так вот рассматривать его, неотрывно почти, потому что это не очень воспитанно. Да и что он подумает в конце концов — что она такого не видела никогда? Но скрывать эмоции ей не хотелось, да и не было на это сил, — потому что камешки, больше напоминавшие стекляшки, только жутко дорогие стекляшки, притягивали взгляд, не отпуская, заставляя любоваться игрой света. И она сказала себе, что она ведь и правда такого никогда не видела — и ни к чему это скрывать, тем более что он при взгляде на два ее жалких колечка сразу мог это понять. И ни к чему скрывать, что ей приятно, что она польщена — да что там польщена, что она в восторге! — и пусть он это видит, ему ведь тоже приятно, наверное.
Он спрашивал ее что-то, делая заказ, но она толком не слышала. Да и все равно не понимала итальянских слов, произносимых им, — все эти карпаччо, скампи, лазанья были для нее пустыми звуками, за которыми, однако, пряталось что-то невыразимо вкусное, — и хотя поднимала глаза, чтобы не казаться невежливой, они тут же опускались снова. На разыгравшиеся на ее пальце лучи, выстраивающие самые невероятные картинки, то формирующие нереальное какое-то, неземное сияние, то потухающие на мгновение, чтобы снова засверкать. Гордые, самолюбивые, не желающие подчиняться никому — и ей еще предстояло приручить их.
Да, она вела себя как девчонка — как глупая девчонка, получившая впервые в жизни дорогой подарок, — но ей было все равно. Потому что она в жизни не видела такой красоты — и не увидела бы никогда, если бы не он. И она знала, что он ее понимает, как понимает во всем остальном, — в конце концов разве не она вполне искренне отказывалась от подарка, который он выкинул в итоге в окно машины, сразу закрыв его, показывая, что вопрос исчерпан. И уже тронулся с места, когда она крикнула возмущенно: