— Святой Михаил и все угодники. — Шервуда трясло от негодования. — Он такой же человек, как все. Возможно, в ванной.

— Нет, я там смотрел.

— Ну, значит, где-нибудь еще. Какой вы тупой.

Я думаю, может быть… Впрочем, какое вам дело, что я думаю… — Шервуд повернулся к патрульному и сказал: — Позвоните в Берчхевен. Скажите нашему человеку, чтобы он проверил, куда делся Фольц.

И пусть немедленно даст нам знать.

Патрульный вышел. Шервуд встал, потянулся и широко зевнул:

— Поедете со мной, инспектор? Это лучше, чем трястись обратно в Нью-Йорк. Тогда вам и поспать удастся всего три часа, в восемь надо быть здесь.

Все задвигались, стали разбирать свои шляпы.

Мэгвайр шептался с человеком из тюрьмы. Генеральный прокурор что-то мрачно внушал Брисендену, а тот уныло соглашался. Инспектор Кремер подошел к столу и помогал Шервуду собрать бумаги в его необъятный портфель. Про де Руде все забыли. Громко переговариваясь, собравшиеся потянулись к выходу.

Зазвонил телефон, патрульный снял трубку. С минуту поговорил и повернулся к начальникам:

— Харли докладывает, что Фольц у себя в комнате, в постели.

— Он входил к нему? Видел его?

— Да, сэр. Он вошел, и Фольц рассердился, что его будят.

— Угу. Где этот проклятый дурак? — Шервуд повернулся и увидел де Руде. — Вы все слышали? Он спит в своей постели. И нам бы всем не мешало соснуть. Кроме вас, таким толковым парням самое место в тюрьме, она давно по вас плачет. Поехали, инспектор?

Сильвия заснула. Она не собиралась этого делать, хотя и не спала всю ночь в субботу. А теперь, в десять вечера в воскресенье, в голове у нее царила большая суматоха, чем сутки назад, и было трудно дышать. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как нашли перчатки, которые она сама и купила. Стив Циммерман сделал свое экстравагантное предложение… его глаза она не могла забыть. Нарочитая невозмутимость Мартина, когда она рассказала ему о Стиве и его предложении, была тоже необъяснима.

Да еще эта выходка Дол, которую она не могла понять. Хотя Сильвия и пошла в комнату рано, как все остальные, но ее страшила длинная темная ночь впереди, в плену долгих и печальных раздумий о событиях, невольным участником которых она оказалась.

Но на самом деле хватило всего нескольких минут, проведенных в темноте, после того, как она надела пижаму, быстренько умылась, выключила свет и нырнула в постель, чтобы заснуть. Молодые нервы, не привыкшие к подобным испытаниям, требовали отдыха, и противиться этому было нельзя. К 10.20 она спала как убитая.

У патрульного Харли, на посту в прихожей, давно уже не было такой тяжелой ночи, если учесть, что речь сначала шла о том, чтобы просто покараулить дом, погрузившийся в сон. Сначала примчался де Руде, шмыгал взад-вперед, потом наконец около одиннадцати из студии вышли Рэнт и миссис Сторс и разошлись по комнатам, затем в двенадцать позвонили из штаб-квартиры, пришлось плестись наверх к Фольцу, проверять его. Через полчаса после этого снова здорово.

Харли только что вернулся с террасы — ходил за сигаретой, — как наверху раздался тихий стук. Он вслушался: стук повторился. Он прикинул что к чему и решил, что это его касается, раз сержант Квил вручил ему перед уходом нарисованную карандашом схему расположения комнат с гостями, и стал подниматься по лестнице.

Когда он ходил к Фольцу, то выключил свет в холле наверху. Пришлось включить его вновь. В коридоре направо не было видно ни души, тогда он свернул за угол и прошел в другой холл. Посередине находился мужчина, и Харли увидел, что это тот самый здоровенный детина, о котором сержант сказал, что он пил весь вечер напропалую, — кажется, его зовут Чишолм. Харли подошел к нему чуть ли не на цыпочках, но уверенно. Положение было щекотливое, но пьяный есть пьяный, пусть даже не на улице, а дома.

Он обратился, понизив голос:

— Кого вы ищете?

Лен Чишолм прислонился к двери, в которую стучался, и высокомерно поднял брови, но до ответа не снизошел.

— Выкладывайте: что нужно?

Лен оторвался от дверного косяка и наклонился к самому уху патрульного, прошептав с видом заговорщика:

— Садись, и я тебе расскажу. Давай сядем на пол.

Харли проворчал:

— Ну, налил зенки. Что тебе надо от Циммермана посреди ночи?

Лен пытался выпрямиться, но ноги его не держали. Он снова прильнул к косяку и повысил голос:

— Циммерман? — Тут он, похоже, врубился, что от него хотят. — Я с ним, прохвостом этим, и вовсе не собираюсь говорить. Даже если ты мне его подашь на серебряном подносе.

— А зачем к нему стучишься?

— Это не его дверь. Я шел проведать мисс Боннер, понимаешь? Только к ней!

— Это комната Циммермана.

— Ну да! — Лен повернулся и, упершись носом в косяк, стал в него напряженно всматриваться. Не поверил глазам, потрогал пальцем. — Скажи-ка, и правда. — Он зашатался. — К мужикам я посреди ночи не хожу, нет у меня такой привычки. Это уж ты мне поверь на слово. Ошибочка вышла. — Тут он оторвался от косяка и, держась за стенку, направился мимо патрульного заплетающейся походкой, но почти держась на ногах.

Харли шел за ним и бормотал:

— Слава богу, вроде правильно выруливает, не хватает еще только на себе тащить такую тушу. — Но все обошлось как нельзя лучше. Лен не промахнулся, удачно свернул за угол и проскочил по коридору прямо в свою дверь. Казалось, она сама громко захлопнулась за ним.

Полицейский скорчил недовольную гримасу, секунду подождал и спустился вниз по лестнице.

Как хлопнула дверь Лена в 12.30, могли слышать многие, кроме Сильвии, конечно, — та слишком крепко спала, — но Дол расслышала вполне отчетливо, ее комната была рядом с комнатой Лена, чуть дальше по коридору. И она не спала. Даже не раздевалась. Дол то сидела за маленьким столиком в простенке между окнами и что-то писала, то просто сидела, подтянув колени к подбородку, на банкетке у окна, то мерила комнату, расхаживая в одних чулках, и никак не могла разобраться в том хаосе, который царил у нее в голове. Никогда еще за всю жизнь ей не приходилось так напряженно думать, как в ту ночь с двенадцати до двух; мысли были обрывочными, некоторые — мучительными, и ничего конкретного. Первый час она провела с карандашом в руке и бумагой, рисовала схемы событий субботнего дня, строила теории, за и против, баланс возможного и невероятного. В конце концов ей удалось понять, что так она ничего не решит: слишком много гипотез и допущений. Дол уселась на подоконнике и стала думать о Джэнет, о том, почему та соврала. Вплоть до того, чтобы пойти к Джэнет и все выяснить.

Ее так и подмывало это сделать с тех пор, как она узнала, что Джэнет врет, хотелось предстать перед ней, потребовать правду. Желание это не утихло и сейчас. Но Дол сдержалась. Ей сначала необходимо хорошенько разложить все по полочкам, на случай, если Джэнет вновь решит прибегнуть к новой лжи, быть готовой к тому, чтобы не попасться на удочку, как в прошлый раз. Не исключалось, что Джэнет вообще упрется на своем и не захочет ничего объяснять, а при таком раскладе даже лучше, если она не узнает, что ее ложь изобличена. Да к тому же все это дело с Джэнет, и так крайне щекотливое, уже, возможно, стало непоправимым. Единственного ее козыря, больше не существовало, и Дол чуть не рвала волосы на голове, что поддалась импульсу и стерла отпечатки пальцев с арбуза. Хотя цель у нее и была благая — избавить Джэнет от неприятностей, однако стоило пораскинуть мозгами и найти более подходящий выход — например, можно было спрятать арбуз и заменить его другим, вырезав такую же дырку. Хватит и того, что Шервуд и Брисенден пришли в страшное негодование только из-за того, что она вытерла арбуз, якобы по той причине, что на нем не было отпечатков, и страшно подумать, что было бы, если бы им стало известно, что она намеренно уничтожила отпечатки пальцев того, кто спрятал перчатки.