Почему я не в силах отвести глаз от неверного столба тумана? Не ведаю. Весь день мой дух пребывал в беспокойстве, и вечер не принес облегчения. Я охотно сосредоточилась бы на чем-то ином, но увы. Разрозненные обрывки давних воспоминаний о том, чего не вернуть, скользят перед мысленным взором, словно этот туман. А когда воспоминания отлетают от меня, остается странная, навязчивая фантазия. Глупо, но я не в силах отринуть ее – будто бы до полуночи мне предстоит некая мрачная миссия. Я не помню, в чем она состоит, но временами нервическое беспокойство заставляет меня в ужасе вскакивать с места.
В полдень я едва не поймала ускользающее видение. В картинной галерее мой взор привлек портрет Александра. Он ожил, как часто бывает, когда я одна и погружена в раздумья, на глазах обретая плоть и кровь. Его взгляд поразил меня! Печальный, тревожный и повелительный, он взывал ко мне, а я трепетала, потрясенная невероятным сходством. И на меня нахлынули воспоминания! Я что-то обещала ему, давным-давно. Я силилась вспомнить, что именно, но тщетно. Снова и снова всматривалась я в портрет, но изображение вновь стало слабым подобием того, которого я знала и любила, а воспоминания померкли. Но чу, я слышу шаги! Входит Альфа. Альфа. Зенобия, вы одна? Что вы здесь делаете? Тут холодно, темно, и до полуночи осталось полчаса. Зен. Милорд, могу задать вам тот же вопрос. Альфа. У меня есть причина прийти сюда одному в неурочный час. Как уныло свистит ветер, Зенобия! Зен. И какова же причина, Альфа? Альфа. Перенеситесь мысленно на двадцать один год назад, графиня. Вспомните такую же ночь, как сегодня. Вспомните, что обещали тому, кто мертв и погребен и ныне, вероятно, стал прахом. Зен. Ах, вы пришли, чтобы разрешить загадку! Знайте же, с самого утра я думаю о том обещании, но не помню, что обещала! Альфа. Так слушайте. Проглядывая сегодня бумаги, забытые в запертом секретере, я обнаружил записку: «Сентября 30-го дня, лета Господня 1834-го, вечер в Элрингтон-Хаусе. Зенобия, Перси и я обсуждали смерть и ее последствия. Мы (я и Зенобия) пообещали, что, если Нортенгерленд умрет раньше нас, мы посетим его склеп и откроем крышку гроба, в котором он пролежал двадцать лет, подверженный тлену». Что скажете, графиня? Зен. Тайна раскрыта, она навеки сковала льдом мое сердце. Ныне я охотно отвела бы взор от столь отвратительного зрелища – я сказала, отвратительного? Да, так и есть, но в то же время возвышенного, не так ли, Альфа? Альфа. Зенобия, мне ведомы ваши мысли – вы трепещете и страшитесь. То деяние, что нам предстоит, и впрямь рождает ужас, но не пугайтесь, я буду рядом. Мы исполним то, что обещали. Зен. Так тому и быть, ибо ныне мало что способно смутить мой дух. Я снова увижу Перси, но никогда более уст моих не озарит улыбка. Альфа. Решено! Вы императрица среди женщин, Зенобия. Природа ошиблась, поместив душу мужчины в женское обличье. Вот вам моя рука – и за мной! (Уходят.) Здесь драматический фрагмент обрывается, и повествование продолжается в форме лирической поэмы. Алтарь, часовню, неф пройди [66], Его гробница впереди: Его гробница! О! едва Я эти вымолвил слова! Нет, не для Перси пышный свод, Парадных лестниц разворот; Ряды колонн он променял На этот сумрачный подвал, Чертог, сиявший в свете дня, На темный склеп, где нет огня. Под сводами твоих палат Ни шаг, ни голос не звучат. Забытые, они пусты, Безгласны и мертвы, как ты. Но дальше; вот и тесный вход. Здесь прах покоится во сне. Вокруг полуночных теней Кружится хоровод. Но, леди, что вас так страшит? Я слышу сердца частый стук, Я вижу, самый легкий звук Вам душу леденит. Зачем же так дрожите вы? Навеки мертвые мертвы. С тех пор как заглянул сюда Живой, событий череда Прошла, прошли года. Помедлим здесь; глухая тишь, Туман холодный разве лишь Сгустится, и о камни плит Капелью редкой прозвенит, Или иной невнятный звук Разбудит отзвуки вокруг, Растает и замрет. Порой другие в свой черед: Ночного ветра резкий зов, Удары башенных часов Проникнут в эту глубину, Едва нарушив тишину, В которой молча, без дыханья Лежат умершие созданья! О Перси! Сей приют ужель Деяний горделивых цель? Ты брел, срываясь и скользя – Куда же привела стезя? Великий муж! Ты жертва тленья. Меж тем небесных сфер вращенье Привычно отмеряет день И ночь, сменяя свет и тень. Недвижим ты в своем гробу, Пока империи судьбу Вершат под рев военных труб, В ответ которым с тысяч губ Из всех концов, со всех сторон Доносится то вой, то стон. Там плачут, любят, там скорбят О множестве своих утрат. Порой сей шторм бушует там, Где высится старинный храм, В котором меж старинных плит Твой, Перси, хладный прах лежит, Где, с домом распростясь своим, Усталый странник-пилигрим, Склонясь, почтит твой вечный дом, Прильнув губами и челом. Порою, откатясь назад, Грома усталые молчат. Но вот стране грозит страна, Вновь пробуждается Война, И моря бурные валы Поют чудовищу хвалы, Твоей стихии грозный рев Смешав с раскатами громов. Потоки рек до глубины Бурлят, к морям устремлены, Но ты не пробужден! В полях на мертвеце мертвец, Холмы окрасились в багрец, В крови их вечер застает, Такими видит их восход. Робким, бледным лучом луны Кровавые росы озарены. Ночь не приносит сон и покой На горы и долы, на брег морской. В полях резни завывают псицы, Гремят барабаны, скрипят колесницы – Твой бестревожен сон! Твой голос не смирит сенат, Твои враги не задрожат, Арфа разбита, голос угас В стенах, где он гремел не раз. Призывы, издевки, залпы угроз – Забвенья поток безвозвратно унес. Неслышно, бесследно года протекли, Один за другим исчезая вдали. Свершенья, и славу, и злые дела История в вечную книгу внесла. Святилищем стал твой последний приют, В тебе и злодея и гения чтут. Из некогда непроницаемых туч Сочится теперь восхищения луч. Не все беспощадное время умчало, Величие ярче из тьмы воссияло. О Перси! Могу ли я дерзнуть В лицо, что скрыто сейчас, взглянуть? Дерзну ли после стольких дней Крышку поднять и узреть, что под ней? Открою ли ужасный вид, Что ныне ревниво саваном скрыт? Увижу ль тебя, как в твой смертный час, Когда солнца последний луч угас, И я над подушкой твоей в смятенье Тени смертной следил приближенье И знал без единого слова и взгляда, Что бытия угасает лампада, Что вот и кувшин у ключа разбился, Что ворот колодезный остановился, Что золотую повязку порвали И драгоценный сосуд растоптали. В таком покое, в такой тишине Ты отходил, что думалось мне, Хоть я едва удерживал дрожь, Что ты наконец теперь отдохнешь. Но мысль сменилась мыслью иной: Что плоть, остывая, лежит предо мной; Что пламенный дух отлетел, как дым, Оставив величия храм пустым; Источник жизни иссяк наконец, Великий Язычник ныне мертвец! Хранящая образ его в груди, Леди, к супругу теперь подойди: Пока не угаснет в лампаде пламя, Лик Перси вновь предстанет пред нами! вернуться Здесь и далее стихи в переводе Н. Герн. |
