<…> «Воспоминания о Блоке» (печатается по изд.: Белый Андрей. Воспоминания о Блоке. М.: Республика, 1995. С. 16–17, 70). Из «Книги второй»(1904–1908) Вступление Ты в поля отошла без возврата. Да святится Имя Твое! Снова красные копья заката Протянули ко мне острие. Лишь к Твоей золотой свирели В черный день устами прильну. Если все мольбы отзвенели, Угнетенный, в поле усну. Ты пройдешь в золотой порфире — Уж не мне глаза разомкнуть. Дай вздохнуть в этом сонном мире, Целовать излученный путь… О, исторгни ржавую душу! Со святыми меня упокой, Ты, Держащая море и сушу Неподвижно тонкой Рукой! 1905. Страстная Суббота Из цикла «Пузыри земли» (1904–1908)
Болотные чертенятки Я прогнал тебя кнутом В полдень сквозь кусты, Чтоб дождаться здесь вдвоем Тихой пустоты. Вот – сидим с тобой на мху Посреди болот. Третий – месяц наверху — Искривил свой рот. Я, как ты, дитя дубрав, Лик мой так же стерт. Тише вод и ниже трав — Захудалый черт. На дурацком колпаке Бубенец разлук. За плечами – вдалеке — Сеть речных излук… И сидим мы, дурачки, — Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки Задом наперед. Зачумленный сон воды, Ржавчина волны… Мы – забытые следы Чьей-то глубины… Январь 1905 Твари весенние Из альбома «Kindisch»[15] З. Н. Гиппиус Золотисты лица купальниц. Их стебель влажен. Это вышли молчальницы Поступью важной В лесные душистые скважины. Там, где проталины, Молчать повелено, И весной непомерной взлелеяны Поседелых туманов развалины. Окрестности мхами завалены. Волосы ночи натянуты туго на срубы И пни. Мы в листве и в тени Издали начинаем вникать в отдаленные трубы. Приближаются новые дни. Но пока мы одни, И молчаливо открыты бескровные губы. Чуда! о, чуда! Тихонько дым Поднимается с пруда… Мы еще помолчим. Утро сонной тропою пустило стрелу, Но одна – на руке, опрокинутой ввысь, Ладонью в смолистую мглу — Светляка подняла… Оглянись: Где ты скроешь зеленого света ночную иглу? Нет, светись, Светлячок, молчаливой понятный! Кусочек света, Клочочек рассвета… Будет вам день беззакатный! С ночкой вы не радели — Вот и все ушло… Ночку вы не жалели — И становится слишком светло. Будете маяться, каяться, И кусаться, и лаяться, Вы, зеленые, крепкие, малые, Твари милые, небывалые. Туман клубится, проносится По седым прудам. Скоро каждый чертик запросится Ко Святым Местам. 19 февраля 1905 Болотный попик На весенней проталинке За вечерней молитвою – маленький Попик болотный виднеется. Ветхая ряска над кочкой Чернеется Чуть заметною точкой. И в безбурности зорь красноватых Не видать чертенят бесноватых, Но вечерняя прелесть Увила вкруг него свои тонкие руки. Предзакатные звуки, Легкий шелест. Тихонько он молится, Улыбается, клонится, Приподняв свою шляпу. И лягушке хромой, ковыляющей, Травой исцеляющей Перевяжет болящую лапу. Перекрестит и пустит гулять: «Вот, ступай в родимую гать. Душа моя рада Всякому гаду И всякому зверю И о всякой вере». И тихонько молится, Приподняв свою шляпу, За стебель, что клонится, За больную звериную лапу, И за римского папу. — Не бойся пучины тряской — Спасет тебя черная ряска. 17 апреля 1905. Пасха «На весеннем пути в теремок…» На весеннем пути в теремок Перелетный вспорхнул ветерок, Прозвенел золотой голосок. Постояла она у крыльца, Поискала дверного кольца И поднять не посмела лица. И ушла в синеватую даль, Где дымилась весенняя таль, Где кружилась над лесом печаль. Там – в березовом дальнем кругу — Старикашка сгибал из березы дугу И приметил ее на лугу. Закричал и запрыгал на пне: – Ты, красавица, верно – ко мне! Стосковалась в своей тишине! За корявые пальцы взялась, С бородою зеленой сплелась И с туманом лесным поднялась. Так тоскуют они об одном, Так летают они вечерком, Так венчалась весна с колдуном. 24 апреля 1905 |
