Лепер вошел в участок в угнетенном состоянии духа и сразу велел соединить его с Тулоном. Инспектор Рандо выслушал доклад, не перебивая.
— Благодарю, мсье Лепер. Все идет по моему плану, — сказал он.
И опять понедельник. Со времени убийства Шарля Дюмолена прошла неделя. Эта неделя для тихого городка имела значение большее, нежели иные месяцы… И все-таки взбудораженные умы возвращались в равновесное состояние. Арест Фруассара позволил пораженным мещанам вздохнуть спокойно: правосудие заботилось об их жизни, имуществе и вообще о справедливости. Экзотическая фигура американского киношника, уже всем хорошо знакомая, потихоньку вписывалась в действительность провинциального городка. Каждый день можно было наблюдать, как он, неразлучный с фотоаппаратом, исследует все новые закоулки города или на массивном «кадиллаке» в обществе Луизы Сейян посещает окрестности, от века притягивающие туристов всего мира. В полдень Торнтон Маккинсли развлекал гостей в кондитерской «Абрикос», а вечером навещал новых знакомых в их домах. Иногда он прогуливался по пальмовой аллее вместе с кюре Бреньоном или мсье Дюверне.
В это утро режиссер, пройдя рынок, направил стопы в сторону узкой улочки, носившей гордое имя Революции. Как известно, данный район города был образчиком заботы о порядке и эстетике. Советник Пуассиньяк доводил улицу, на которой он жил, до состояния идеала. Блестящая, ровная, как зеркало, поверхность дороги, аккуратно подстриженная живая изгородь, голубые фонари, словно вырастающие из украшенных столбов — все это производило впечатление заботливо ухоженного курорта. Казалось, нельзя ничего ни отнять, ни прибавить, но, несмотря на это, какой-то человек в синей блузе, словно бы для чисто колористического эффекта, разбивал большим молотком бордюр вокруг изумрудного газона.
Подошедший создатель детектива из жизни французской провинции остановился. Какое-то время он молча наблюдал труд рабочего, а потом, как и подобает изучающему местные обычаи, спросил:
— Для чего вы разбиваете эту оградку?
Туземец поднял загорелое лицо и весело сказал:
— Я уже видел один из ваших фильмов. Про гангстеров. Там они нападают на банк, кассир звонит в полицию, а потом оказывается, что он тоже был в этой банде, и полицейские тоже оказываются переодетыми гангстерами… А потом…
— Простите, — прервал его Маккинсли. — Вы, кажется, курите американские сигареты «Тобакко Рекорд»?
— Угу, — подтвердил разговорчивый. — Неплохой табак, но по мне — слабоват. Я уже привык к «галуазам», а после них любая сигарета — что сено.
— Вы знаете, я проехал уже часть Франции и никак не могу напасть на этот сорт. Я специально обращал внимание, поскольку это мои любимые сигареты, — сказал Торнтон.
— Да возьмите для себя, пожалуйста, — мужчина в синей блузе протянул режиссеру жестяную коробку. — У меня тут еще две или три штуки.
— Нет-нет, спасибо, — улыбнулся Торнтон. — Мне бы только хотелось знать, где вы их достали, где можно купить «Тобакко Рекорд»?
— Вот этого не знаю. Спросите лучше у мсье Пуассиньяка. Это он подарил мне несколько сигарет на прошлой неделе, когда я мостил ему дорожки.
— Спасибо за информацию, — просто сказал Маккинсли. — До чего счастливое стечение обстоятельств!
И, поклонившись добродушному французу, он пошел вглубь живописной и ухоженной улицы.
Маккинсли встречал два или три раза Вильгельма Пуассиньяка в кондитерской и, естественно, не замедлил ему представиться, но знакомство было, что называется, поверхностным, до сегодняшнего дня не получившим развития. Пуассиньяк не поддался обаянию ни красоты, ни рода занятий Маккинсли, обменялся только с ним несколькими замечаниями на общие темы, а встречая его на улице, заметно ускорял шаг. Торнтон понимал, что ученый публицист, поглощенный большой темой, не хочет разбрасываться на такие второстепенные вещи, как кино, американский стиль жизни или детективные загадки. И когда Маккинсли уже засомневался, придется ли ему когда-либо переступить порог жилища светила, случай подарил ему подходящую возможность.
Режиссер сразу принял решение. Дойдя до усадьбы Вильгельма Пуассиньяка, он задержался у калитки, а убедившись, что она заперта, дернул за медный звонок, происходивший, может быть, еще из времен Революции. Послышался эффектный звук, вслед за ним — поскуливание собаки. Маккинсли посвистел, овчарка замолчала, усевшись перед своей представительной будкой. Режиссер позвонил во второй раз.
Через некоторое время он услышал скрип металлического засова, входная дверь отворилась. По аллейке, посыпанной свежим песком, к нему направлялась маленькая, сгорбленная старушка. Близко посаженные глаза и чрезмерно длинный нос делали ее столь похожей на Вильгельма Пуассиньяка, что Маккинсли вдруг вспомнился старый фильм, в котором Жюв играл сразу несколько ролей. Вильгельм Пуассиньяк и эта старушка могли быть успешным воплощением одного великого актера.
— Кто нужен? — коротко спросила старушка.
— Мсье Пуассиньяк.
— По какому делу? — допытывалась она.
— По личному.
— Сын занят.
— В таком случае я зайду попозже, — не сдавался Торнтон.
— Позже он тоже будет занят.
— Тогда я приду еще позже, — американец рассмеялся, показывая красивые зубы и массу обаяния.
Наверное, ему удалось тронуть сердце старушки, потому что она произнесла своим бесцветным голосом:
— Ладно, подождите, я спрошу, — и, оставив режиссера у калитки, мелкими шажками направилась к дому.
Возвратилась она минут через пять и без слов открыла калитку. Овчарка повернула голову в другую сторону и с интересом рассматривала гостя.
— Она ужасно злая, — остерегла старушка, в то время как собака приветливо махала хвостом.
Они вошли в темную прихожую, а следом в небольшую комнату, тоже темную, потому что жалюзи были опущены.
— Садитесь, — не слишком приветливо сказала мадам Пуассиньяк, — Сейчас он придет.
И вышла из комнаты.
Маккинсли осмотрелся. Мебели было немного: квадратный стол из красного дерева, четыре обычных стула, диванчик — все было похоже на салон, содержавшийся аскетом. На стене над диваном висело большое полотно, писанное маслом, представляющее жестокий бой на баррикадах. И хотя это не было полотно мастера, вроде Делакруа, автору все-таки удалось четко выразить свое отношение к сражающимся с левой и с правой стороны баррикады.
— Чем могу быть полезен?
Маккинсли вздрогнул. Пуассиньяк бесшумно подошел сзади.
— Я вижу, вы испугались, — глухо заметил советник.
— Да, вы слишком тихо вошли, — признался режиссер. — Удивительно выразительная батальная сцена.
— Плохое определение, — возразил Пуассиньяк. — Батальные сцены обычно связывают с понятием войны. А здесь мы видим освободительное движение угнетенного народа. Полотно представляет не битву, но акт отчаяния и геройства с одной стороны и дьявольскую силу с другой.
Маккинсли никогда еще не слышал, чтобы мсье Пуассиньяк говорил сразу столько слов.
— Хотелось бы снять фильм об этой эпохе, — Торнтон пытался найти что-то общее с хозяином дома.
— Эпоха, эпоха! Речь идет не об эпохе, а о позиции.
— Вы опасаетесь, что я буду на стороне монархии? — пошутил американец.
Пуассиньяк с сожалением покачал головой.
— Это слишком упрощенное толкование. Ладно, когда это делают американцы, это еще можно понять, но когда сами французы на каждом шагу показывают такую несознательность, такое невежество, то руки опускаются. — Советник на мгновенье замолчал, а потом сказал:
— Но, надеюсь, мы с этим справимся!
В этот момент неплотно прикрытая Пуассиньяком дверь отворилась, и в комнату вбежал маленький песик, визжа от переполнявших его чувств.
— Гастон! — не задумываясь, воскликнул Торнтон.
В двери показалась Селестина Лепер. Под мышкой она держала тяжелую книгу в черном полотняном переплете.
— Противная псина! — она подбежала к щенку и отвесила ему увесистую оплеуху.