XIX
Но кто в ночной тени мелькает? Кто легкой тенью, меж кустов Подходит ближе, чуть ступает, Все ближе… ближе… через ров Идет бредучею стопою?.. Вдруг видит он перед собою: С улыбкой жалости немой Стоит черкешенка младая! Дает заботливой рукой Хлеб и кумыс прохладный свой, Пред ним колена преклоняя. И взор ее изобразил Души порыв, как бы смятенной. Но пищу принял русский пленный. И знаком ей благодарил. XX И долго, долго, как немая, Стояла дева молодая. И взгляд как будто говорил: «Утешь себя, невольник милый; Еще не все ты погубил». И вздох не тяжкий, но унылый В груди раздался молодой; Потом чрез вал она крутой Домой пошла тропою мшистой, И скрылась вдруг в дали тенистой, Как некий призрак гробовой. И только девы покрывало Еще очам вдали мелькало, И долго, долго пленник мой Смотрел ей вслед – она сокрылась. Подумал он: но почему Она к несчастью моему С такою жалостью склонилась — Он ночь всю не смыкал очей; Уснул за час лишь пред зарей.
XXI
Четверту ночь к нему ходила Она и пищу приносила; Но пленник часто все молчал, Словам печальным не внимал; Ах! сердце полное волнений Чуждалось новых впечатлений; Он не хотел ее любить. И что за радости в чужбине, В его плену, в его судьбине? Не мог он прежнее забыть… Хотел он благодарным быть, Но сердце жаркое терялось В его страдании немом И как в тумане зыбком, в нем Без отголоска поглощалось!.. Оно и в шуме, и в тиши Тревожит сон его души.
XXII
Всегда он с думою унылой В ее блистающих очах Встречает образ вечно милой. В ее приветливых речах Знакомые он слышит звуки… И к призраку стремятся руки; Он вспомнил все – ее зовет… Но вдруг очнулся. Ах! несчастной, В какой он бездне здесь ужасной; Уж жизнь его не расцветет. Он гаснет, гаснет, увядает, Как цвет прекрасный на заре; Как пламень юный, потухает На освещенном алтаре!!!
XXIII
Не понял он ее стремленья, Ее печали и волненья; Не думал он, чтобы она Из жалости одной пришла, Взглянувши на его мученья; Не думал также, чтоб любовь Точила сердце в ней и кровь; И в страшном был недоуменьи… · · · · · · Но в эту ночь ее он ждал… Настала ночь уж роковая; И сон от очей отгоняя, В пещере пленник мой лежал.
XXIV
Поднялся ветер той порою, Качал во мраке дерева, И свист его подобен вою — Как воет полночью сова. Сквозь листья дождик пробирался; Вдали на тучах гром катался; Блистая, молния струей Пещеру темну озаряла; Где пленник бедный мой лежал, Он весь промок, и весь дрожал… · · · · · · Гроза по-малу утихала; Лишь капала вода с дерев; Кой-где потоки меж холмов Струею мутною бежали И в Терек с брызгами впадали. Черкесов в темном поле нет… И тучи врозь уж разбегают, И кой-где звездочки мелькают; Проглянет скоро лунный свет.
XXV
И вот над ним луна златая На легком облаке всплыла; И в верх небесного стекла, По сводам голубым играя, Блестящий шар свой провела. Покрылись пеленой сребристой Холмы, леса и луг с рекой. Но кто печальною стопой Идет один тропой гористой? Она… с кинжалом и пилой; Зачем же ей кинжал булатный? Ужель идет на подвиг ратный! Ужель идет на тайный бой!.. Ах, нет! наполнена волнений, Печальных дум и размышлений, К пещере подошла она; И голос раздался известной; Очнулся пленник как от сна, И в глубине пещеры тесной Садятся… долго они там Не смели воли дать словам… Вдруг дева шагом осторожным К нему вздохнувши подошла; И руку взяв, с приветом нежным, С горячим чувством, но мятежным, Слова печальны начала:
XXVI
«Ах! русский! русский! что с тобою! Почто ты с жалостью немою, Печален, хладен, молчалив, На мой отчаянный призыв… Еще имеешь в свете друга — Еще не все ты потерял… Готова я часы досуга С тобой делить. Но ты сказал, Что любишь, русский, ты другую. Ее бежит за мною тень, И вот об чем, и ночь и день, Я плачу, вот об чем тоскую!.. Забудь ее, готова я С тобой бежать на край вселенной! Забудь ее, люби меня, Твоей подругой неизменной…» Но пленник сердца своего Не мог открыть, в тоске глубокой; И слезы девы черноокой Души не трогали его… «Так, русский, ты спасен! но прежде Скажи мне: жить иль умереть?!! Скажи, забыть ли о надежде?… Иль слезы эти утереть?»
XXVII
Тут вдруг поднялся он; блеснули Его прелестные глаза, И слезы крупные мелькнули На них как светлая роса: «Ах нет! – оставь восторг свой нежный, Спасти меня не льстись надеждой; Мне будет гробом эта степь; Не на остатках, славных, бранных, Но на костях моих изгнанных Заржавит тягостная цепь!» Он замолчал, она рыдала; Но ободрилась, тихо встала, Взяла пилу одной рукой; Кинжал другою подавала. И вот, под острою пилой Скрыпит железо; распадает Блистая цепь и чуть звенит. Она его приподымает; И так рыдая говорит:
XXVIII
«Да!.. пленник… ты меня забудешь… Прости!.. прости же… навсегда; Прости! навек!… Как счастлив будешь, Ах!.. вспомни обо мне тогда… Тогда!.. быть может, уж могилой Желанной скрыта буду я; Быть может… скажешь ты уныло: «Она любила и меня!..» И девы бледные ланиты, Почти потухшие глаза, Смущенный лик, тоской убитый; Не освежит одна слеза!.. И только рвутся вопли муки… Она берет его за руки, И в поле темное спешит, Где чрез утесы путь лежит.
XXIX
Идут, идут; остановились, Вздохнув, назад оборотились; Но роковой ударил час… Раздался выстрел – и как раз Мой пленник падает. Не муку, Но смерть изображает взор; Кладет на сердце тихо руку… Так медленно по скату гор, На солнце искрами блистая, Спадает глыба снеговая. Как вместе с ним поражена, Без чувства падает она; Как будто пуля роковая Одним ударом, в один миг, Обеих вдруг сразила их. · · · · · ·
XXX
Но очи русского смыкает Уж смерть, холодною рукой; Он вздох последний испускает, И он уж там – и кровь рекой, Застыла в жилах охладевших; В его руках оцепеневших Еще кинжал блестя лежит; В его всех чувствах онемевших Навеки жизнь уж не горит, Навеки радость не блестит. · · · · · ·
XXXI
Меж тем черкес, с улыбкой злобной, Выходит из глуши дерев. И волку хищному подобный, Бросает взор… стоит… без слов, Ногою гордой попирает Убитого… увидел он, Что тщетно потерял патрон; И вновь чрез горы убегает.
XXXII
Но вот она очнулась вдруг; И ищет пленника очами. Черкешенка! где, где твой друг… Его уж нет. — Она слезами Не может ужас выражать, Не может крови омывать. И взор ее, как бы безумный Порыв любви изобразил; Она страдала. Ветер шумный Свистя, покров ее клубил!.. Встает… и скорыми шагами Пошла с потупленной главой, Через поляну – за холмами Сокрылась вдруг в тени ночной.
XXXIII
Она уж к Тереку подходит; Увы, зачем, зачем она Так робко взором вкруг обводит, Ужасной грустию полна?.. И долго на бегущи волны Она глядит. И взор безмолвный Блестит звездой в полночной тьме. Она на каменной скале: «О, русский! русский!!!» – восклицает. Плеснули волны при луне, Об берег брызнули оне!.. И дева с шумом исчезает. Покров лишь белый выплывает, Несется по глухим волнам; Остаток грустный и печальный Плывет, как саван погребальный, И скрылся к каменным скалам.
XXXIV
Но кто убийца их жестокой? Он был с седою бородой; Не видя девы черноокой, Сокрылся он в глуши лесной. Увы! то был отец несчастный! Быть может он ее сгубил; И тот свинец его опасный Дочь вместе с пленником убил? Не знает он, она сокрылась, И с ночи той уж не явилась. Черкес! где дочь твоя? глядишь, Но уж ее не возвратишь!!..
XXXV
Поутру труп оледенелый Нашли на пенистых брегах. Он хладен был, окостенелый; Казалось, на ее устах Остался голос прежней муки; Казалось, жалостные звуки Еще не смолкли на губах; Узнали все. Но поздно было! – Отец! убийца ты ее; Где упование твое? Терзайся век! живи уныло!.. Ее уж нет. И за тобой Повсюду призрак роковой Кто гроб ее тебе укажет? Беги! ищи ее везде!!! «Где дочь моя?» – и отзыв скажет: Где?.. Демон Восточная повесть Часть I
I
Печальный Демон, дух изгнанья, [330] Летал над грешною землей, И лучших дней воспоминанья Пред ним теснилися толпой; Тex дней, когда в жилище света Блистал он, чистый херувим, Когда бегущая комета Улыбкой ласковой привета Любила поменяться с ним, Когда сквозь вечные туманы, Познанья жадный, он следил Кочующие караваны В пространстве брошенных светил; Когда он верил и любил, Счастливый первенец творенья! Не знал ни злобы, ни сомненья, И не грозил уму его Веков бесплодных ряд унылый… И много, много… и всего Припомнить не имел он силы!
