Ай, ребята, пойте – только гусли стройте! Ай, ребята, пейте – дело разумейте! Уж потешьте вы доброго боярина И боярыню его белолицую!

III

Над Москвой великой, златоглавою, Над стеной кремлевской белокаменной Из-за дальних лесов, из-за синих гор, По тесовым кровелькам играючи, Тучки серые разгоняючи, Заря алая подымается; Разметала кудри золотистые, Умывается снегами рассыпчатыми, Как красавица, глядя в зеркальце, В небо чистое смотрит, улыбается. Уж зачем ты, алая заря, просыпалася? На какой ты радости разыгралася? Как сходилися, собиралися Удалые бойцы московские На Москву-реку, на кулачный бой, Разгуляться для праздника, потешиться. И приехал царь со дружиною, Со боярами и опричниками, И велел растянуть цепь серебряную, Чистым золотом в кольцах спаянную. Оцепили место в двадцать пять сажень, Для охотницкого бою, одиночного. И велел тогда царь Иван Васильевич Клич кликать звонким голосом: «Ой, уж где вы, добрые молодцы? Вы потешьте царя нашего батюшку! Выходите-ка во широкий круг; Кто побьет кого, того царь наградит; А кто будет побит, тому бог простит!» И выходит удалой Кирибеевич, Царю в пояс молча кланяется, Скидает с могучих плеч шубу бархатную, Подпершися в бок рукою правою, Поправляет другой шапку алую, Ожидает он себе противника… Трижды громкий клич прокликали — Ни один боец и не тронулся, Лишь стоят да друг друга поталкивают. На просторе опричник похаживает, Над плохими бойцами подсмеивает: «Присмирели, небось, призадумались! Так и быть, обещаюсь, для праздника, Отпущу живого с покаянием, Лишь потешу царя нашего батюшку». Вдруг толпа раздалась в обе стороны — И выходит Степан Парамонович, Молодой купец, удалой боец, По прозванию Калашников. Поклонился прежде царю грозному, После белому Кремлю да святым церквам, А потом всему народу русскому, Горят очи его соколиные, На опричника смотрит пристально. Супротив него он становится, Боевые рукавицы натягивает, Могучие плечи распрямливает Да кудряву бороду поглаживает. И сказал ему Кирибеевич: «А поведай мне, добрый молодец, Ты какого-роду племени, Каким именем прозываешься? Чтоб знать, по ком панихиду служить, Чтобы было чем похвастаться». Отвечает Степан Парамонович: «А зовут меня Степаном Калашниковым, А родился я от честного отца, И жил я по закону господнему: Не позорил я чужой жены, Не разбойничал ночью темною, Не таился от свету небесного… И промолвил ты правду истинную: По одном из нас будут панихиду петь, И не позже как завтра в час полуденный; И один из нас будет хвастаться, С удалыми друзьями пируючи… Не шутку шутить, не людей смешить К тебе вышел я, басурманский сын, — Вышел я на страшный бой, на последний бой!» И услышав то, Кирибеевич Побледнел в лице, как осенний снег; Бойки очи его затуманились, Между сильных плеч пробежал мороз, На раскрытых устах слово замерло… Вот молча оба расходятся,- Богатырский бой начинается. Размахнулся тогда Кирибеевич И ударил в первой купца Калашникова, И ударил его посередь груди — Затрещала грудь молодецкая, Пошатнулся Степан Парамонович; На груди его широкой висел медный крест Со святыми мощами из Киева, — И погнулся крест и вдавился в грудь; Как роса из-под него кровь закапала; И подумал Степан Парамонович: «Чему быть суждено, то и сбудется; Постою за правду до последнева!» Изловчился он, изготовился, Собрался со всею силою И ударил своего ненавистника Прямо в левый висок со всего плеча. И опричник молодой застонал слегка, Закачался, упал замертво; Повалился он на холодный снег, На холодный снег, будто сосенка, Будто сосенка во сыром бору Под смолистый под корень подрубленная, И, увидев то, царь Иван Васильевич Прогневался гневом, топнул о землю И нахмурил брови черные; Повелел он схватит удалова купца И привесть его пред лицо свое. Как возговорил православный царь: «Отвечай мне по правде, по совести, Волной волей или нехотя Ты убил мово верного слугу, Мово лучшего бойца Кирибеевича?» «Я скажу тебе, православный царь: Я убил его вольною волей, А за что, про что – не скажу тебе, Скажу только богу единому. Прикажи меня казнить – и на плаху несть Мне головушку повинную; Не оставь лишь малых детушек, Не оставь молодую вдову Да двух братьев моих своей милостью…» «Хорошо тебе, детинушка, Удалой боец, сын купеческий, Что ответ держал ты по совести. Молодую жену и сирот твоих Из казны моей я пожалую, Твоим братьям велю от сего же дня По всему царству русскому широкому Торговать безданно, безпошлинно. А ты сам ступай, детинушка, На высокое место лобное, Сложи свою буйную головушку. Я топор велю наточить-навострить, Палача велю одеть-нарядить, В большой колокол прикажу звонить, Чтобы знали все люди московские, Что и ты не оставлен моей милостью…» Как на площади народ собирается, Заунывный гудит-воет колокол, Разглашает всюду весть недобрую. По высокому месту лобному [322] Во рубахе красной с яркой запонкой, С большим топором навостренным, Руки голые потираючи, Палач весело похаживает, Удалова бойца дожидается, — А лихой боец, молодой купец, Со родными братьями прощается: «Уж вы, братцы мои, други кровные, Поцалуемтесь да обнимемтесь На последнее расставание. Поклонитесь от меня Алене Дмитревне, Закажите ей меньше печалиться, Про меня моим детушкам не сказывать; Поклонитесь дому родительскому, Поклонитесь всем нашим товарищам, Помолитесь сами в церкви божией Вы за душу мою, душу грешную!» И казнили Степана Калашникова Смертью лютою, позорною; И головушка бесталанная Во крови на плаху покатилася. Схоронили его за Москва-рекой На чистом поле промеж трех дорог: Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской, И бугор земли сырой тут насыпали, И кленовый крест тут поставили, И гуляют-шумят ветры буйные Над его безымянной могилкою, И проходят мимо люди добрые: Пройдет стар человек – перекрестится, Пройдет молодец – приосанится; Пройдет девица – пригорюнится, А пройдут гусляры – споют песенку.

Гей вы, ребята удалые, Гусляры молодые, Голоса заливные! Красно начинали – красно и кончайте, Каждому правдою и честью воздайте. Тороватому боярину слава! И красавице боярыне слава! И всему народу христианскому слава! 1837 г. Преступник

Повесть

«Скажи нам, атаман честной, [323] Как жил ты в стороне родной, Чай, прежний жар в тебе и ныне Не остывает от годов. Здесь под дубочком ты в пустыне Потешишь добрых молодцов!» «Отец мой, век свой доживая, Был на второй жене женат; Она красотка молодая, Он был и знатен и богат… Перетерпевши лет удары, Когда захочет сокол старый Подругу молодую взять, Так он не думает, не чует, Что после будет проклинать. Он все голубит, все милует; К нему ласкается она, Его хранит в минуту сна. Но вдруг увидела другого, Не старого, а молодого. Лишь первая приходит ночь, Она без всякого зазренья Клевком лишит супруга зренья И от гнезда уж мчится прочь! Пиры, веселья забывая, И златострунное вино, И дом, где, чашу наполняя, Палило кровь мою оно, Как часто я чело покоил В коленах мачехи моей И с нею вместе козни строил Против отца, среди ночей. Ее пронзительных лобзаний Огонь впивал я в грудь свою. Я помню ночь страстей, желаний, Мольбы, угроз и заклинаний, По слезы злобы только лью!.. Бог весть: меня она любила, Иль это был притворный жар? И мысль печально утаила, Чтобы верней свершить удар? Иль мнила, что она любима, Порочной страстию дыша? Кто знает: женская душа, Как океан, неисследима!.. И дни летели. Час настал! Уж греховодник в дни младые, Я, как пред казнию, дрожал. Гремят проклятья роковые. Я принужден, как некий тать, Из дому отчего бежать. О, сколько мук! потеря чести! Любовь, и стыд, и нищета! Вражда непримиримой мести И гнев отца!.. за ворота Бежал <я>сирый, одинокий, И, обратившись, бросил взор С проклятием на дом высокий, На тот пустой, унылый двор, На пруд заглохший, сад широкий!. В безумье мрачном и немом Желал, чтоб сжег небесный гром И стол, – за коим я с друзьями Пил чашу радости и нег, И речки безыменной брег, Всегда покрытый табунами, Где принял он удар свинца, И возвышенные стремнины, И те коварные седины Неумолимого отца; И очи, очи неземные, И грудь, и плечи молодые., И сладость тайную отрад, И уст неизлечимый яд; И ту зеленую аллею, Где я в лобзаньях утопал; И ложе то, где я… и с нею, И с этой мачехой лежал!.. В лесах, изгнанник своевольный, Двумя жидами принят я: Один властями недовольный, Купец, обманщик и судья; Другой служитель Аарона, Ревнитель древнего закона; Алмазы прежде продавал, Как я, изгнанник, беден стал. Как я, искал по миру счастья, Бродяга пасмурный, скупой На деньги, на удар лихой, На поцелуи сладострастья. Но скрытен, недоверчив, глух Для всяких просьб, как адский дух!.. Придет ли ночи мрак печальный, Идем к дороге столбовой; Там из страны проезжий дальный Летит на тройке почтовой. Раздастся выстрел. С быстротой Свинец промчался непомерной. Удар губительный и верный!.. С обезображенным лицом Упал ямщик! Помчались кони!.. И редко лишь удар погони Их не застигнет за леском. Раз – подозрительна, бледна, Катилась на небе луна. Вблизи дороги, перед нами, Лежал застреленный прошлец, — О, как ужасен был мертвец, С окровавленными глазами! Смотрю… лицо знакомо мне — Кого ж при трепетной луне Я узнаю?.. Великий боже! Я узнаю его… кого же? Кто сей погубленный прошлец? Кому же роется могила? На чьих сединах кровь застыла? О!.. други!.. Это мой отец!.. Я ослабел, упал на землю; Когда ж потом очнулся, внемлю: Стучат… Жидовский разговор. Гляжу: сырой еще бугор, Над ним лежит топор с лопатой, И конь привязан под дубком, И два жида считают злато Перед разложенным костром!.. Промчались дни. На дно речное Один товарищ мой нырнул. С тех пор, как этот утонул, Пошло житье-бытье плохое: Приему не было в корчмах, Жить было негде. Отовсюду Гоняли наглого Иуду. В далеких дебрях и лесах Мы укрывалися. Без страха Не мог я спать, мечтались мне: Остроги, пытки в черном сне, То петля гладная, то плаха!.. Исчезли средства прокормленья, Одно осталось: зажигать Дома господские, селенья И в суматохе пировать. В заре снедающих пожаров И дом родимый запылал; Я весь горел и трепетал, Как в шуме громовых ударов! Вдруг вижу, раздраженный жид Младую женщину тащит. Ее ланиты обгорели И шелк каштановых волос; И очи полны, полны слез На похитителя смотрели. Я не слыхал его угроз, Я не слыхал ее молений; И уж в груди ее торчал — Кинжал, друзья мои, кинжал!.. Увы! дрожат ее колени, Она бледнее стала тени, И перси кровью облились, И недосказанные пени С уст посинелых пронеслись. Пришло Иуде наказанье: Он в ту же самую весну Повешен мною на сосну, На пищу вранам. Состраданья Последний год меня лишил. Когда ж я снова посетил Родные, мрачные стремнины, Леса, и речки, и долины, Столь крепко ведомые мне, То я увидел на сосне: Висит скелет полуистлевший, Из глаз посыпался песок, И коршун, тут же отлетевший, Тащил руки его кусок… Бегут года, умчалась младость — Остыли чувства, сердца радость Прошла. Молчит в груди моей Порыв болезненных страстей. Одни холодные остатки: Несчастной жизни отпечатки, Любовь к свободе золотой, Мне сохранил мой жребий чудный. Старик преступный, безрассудный, Я всем далек, я всем чужой. Но жар подавленный очнется, Когда за волюшку мою В кругу удалых приведется, Что чашу полную налью, Поминки юности забвенной Прославлю я и шум крамол; И нож мой, нож окровавленный Воткну, смеясь, в дубовый стол!..» Черкесы Подобно племени Батыя, Изменит прадедам Кавказ: Забудет брани вещий глас, Оставит стрелы боевые… И к тем скалам, где крылись вы, Подъедет путник без боязни, И возвестят о вашей казни Преданья темные молвы!.. А. Пушкин.