134

Однако были дни давным-давно, Когда и он на берегу Гвинеи Имел родной шалаш, жену, пшено И ожерелье красное на шее, И мало ли?.. О, там он был звено В цепи семей счастливых!.. Там пустыня Осталась неприступна, как святыня. И пальмы там растут до облаков, И пена вод белее жемчугов. Там жгут лобзанья, и пронзают очи, И перси дев черней роскошной ночи.

135

Но родина и вольность, будто сон, В тумане дальнем скрылись невозвратно… В цепях железных пробудился он. Для дикаря все стало непонятно — Блестящих городов и шум и звон. Так облачко, оторвано грозою, Бродя одно под твердью голубою, Куда пристать не знает; для него Все чуждо – солнце, мир и шум его; Ему обидно общее веселье, — Оно, нахмурясь, прячется в ущелье.

136

О, я люблю густые облака, Когда они толпятся над горою, Как на хребте стального шишака Колеблемые перья! Пред грозою, В одеждах золотых, издалека Они текут безмолвным караваном, И, наконец, одетые туманом, Обнявшись, свившись будто куча змей, Беспечно дремлют на скамье своей. Настанет день, – их ветер вновь уносит; Куда, зачем, откуда? – кто их спросит?

137

И после них на свете нет следа, Как от любви поэта безнадежной, Как от мечты, которой никогда Он не открыл вниманью дружбы нежной. И ты, чья жизнь как беглая звезда Промчалася неслышно между нами, Ты мук своих не выразишь словами; Ты не хотел насмешки выпить яд, С улыбкою притворной, как Сократ; И, не разгадан глупою толпою, Ты умер чуждый жизни… Мир с тобою!

138

И мир твоим костям! Они сгниют, Покрытые одеждою военной… И сумрачен и тесен твой приют, И ты забыт, как часовой бессменный. Но что же делать? Жди, авось придут, Быть может, кто-нибудь из прежних братии. Как знать? – земля до молодых объятий Охотница… Ответствуй мне, певец, Куда умчался ты?.. Какой венец На голове твоей? И все ль, как прежде, Ты любишь нас и веруешь надежде?

139

И вы, вы все, которым столько раз Я подносил приятельскую чашу, — Какая буря вдаль умчала вас? Какая цель убила юность вашу? Я здесь один. Святой огонь погас На алтаре моем. Желанье славы, Как призрак, разлетелося. Вы правы: Я не рожден для дружбы и пиров… Я в мыслях вечный странник, сын дубров, Ущелий и свободы, и, не зная Гнезда, живу, как птичка кочевая.

140

Я для добра был прежде гибнуть рад, Но за добро платили мне презреньем; Я пробежал пороков длинный ряд И пресыщен был горьким наслажденьем… Тогда я хладно посмотрел назад: Как с свежего рисунка, сгладил краску С картины прошлых дней, вздохнул и маску Надел, и буйным смехом заглушил Слова глупцов, и дерзко их казнил, И, грубо пробуждая их беспечность, Насмешливо указывал на вечность.

141

О вечность, вечность! Что найдем мы там За неземной границей мира? Смутный, Безбрежный океан, где нет векам Названья и числа; где бесприютны Блуждают звезды вслед другим звездам. Заброшен в их немые хороводы, Что станет делать гордый царь природы, Который, верно, создан всех умней, Чтоб пожирать растенья и зверей, Хоть между тем (пожалуй, клясться стану) Ужасно сам похож на обезьяну.

142

О суета! И вот ваш полубог — Ваш человек: искусством завладевший Землей и морем, всем, чем только мог, Не в силах он прожить три дня не евши. Но полно! злобный бес меня завлек В такие толки. Век наш – век безбожный; Пожалуй, кто-нибудь, шпион ничтожный, Мои слова прославит, и тогда Нельзя креститься будет без стыда; И поневоле станешь лицемерить, Смеясь над тем, чему желал бы верить.

143

Блажен, кто верит счастью и любви, Блажен, кто верит небу и пророкам, — Он долголетен будет на земли И для сынов останется уроком. Блажен, кто думы гордые свои Умел смирить пред гордою толпою, И кто грехов тяжелою ценою Не покупал пурпурных уст и глаз, Живых, как жизнь, и светлых, как алмаз! Блажен, кто не склонял чела младого, Как бедный раб, пред идолом другого!

144

Блажен, кто вырос в сумраке лесов, Как тополь дик и свеж, в тени зеленой Играющих и шепчущих листов, Под кровом скал, откуда ключ студеный По дну из камней радужных цветов Струей гремучей прыгает, сверкая, И где над ним береза вековая Стоит, как призрак позднею порой, Когда едва кой-где сучок гнилой Трещит вдали, и мрак между ветвями Отвсюду смотрит черными очами!

145

Блажен, кто посреди нагих степей Меж дикими воспитан табунами; Кто приучен был на хребте коней, Косматых, легких, вольных, как над нами Златые облака, от ранних дней Носиться; кто, главой припав на гриву. Летал, подобно сумрачному диву, Через пустыню, чувствовал, считал, Как мерно конь о землю ударял Копытом звучным, и вперед землею Упругой был кидаем с быстротою.

146

Блажен!.. Его душа всегда полна Поэзией природы, звуков чистых; Он не успеет вычерпать до дна Сосуд надежд; в его кудрях волнистых Не выглянет до время седина; Он, в двадцать лет желающий чего-то, Не будет вечной одержим зевотой, И в тридцать лет не кинет край родной С больною грудью и больной душой, И не решится от одной лишь скуки Писать стихи, марать в чернилах руки, —

147

Или, трудясь, как глупая овца, В рядах дворянства, с рабским униженьем, Прикрыв мундиром сердце подлеца, — Искать чинов, мирясь с людским презреньем, И поклоняться немцам до конца… И чем же немец лучше славянина? Не тем ли, что куда его судьбина Ни кинет, он везде себе найдет Отчизну и картофель?.. Вот народ: И без таланта правит и за деньги служит, Всех давит сам, а бьют его – не тужит!

148

Вот племя: всякий черт у них барон! И уж профессор – каждый их сапожник! И смело здесь и вслух глаголет он, Как Пифия, воссев на свой треножник! Кричит, шумит… Но что ж? Он не рожден Под нашим небом; наша степь святая В его глазах бездушных – степь простая, Без памятников славных, без следов, Где б мог прочесть он повесть тех веков, Которые, с их грозными делами, Унесены забвения волнами…

149

Кто недоволен выходкой моей, Тот пусть идет в журнальную контору, С листком в руках, с оравою друзей, И, веруя их опытному взору, Печатает анафему, злодей!.. Я кончил… Так! дописана страница. Лампада гаснет… Есть всему граница — Наполеонам, бурям и войнам, Тем более терпенью и… стихам, Которые давно уж не звучали И вдруг с пера бог знает как упали!.. Начало поэмы Я не хочу, как многие из нас, Испытывать читателей терпенье И потому примусь за свой рассказ Без предисловий. Сладкое смятенье В душе моей, как будто в первый раз, Ловлю прыгунью-рифму и, потея, В досаде призываю Асмодея. Как будто снова бог переселил Меня в те дни, когда я точно жил, — Когда не знал я, что на слово «младость» Есть рифма гадость, кроме рифмы радость Давно когда-то, за Москвой-рекой, На Пятницкой, у самого канала, Заросшего негодною травой, Был дом угольный; жизнь играла Меж стен высоких… Он теперь пустой. Внизу живет с беззубой половиной Безмолвный дворник… Пылью, паутиной Обвешаны, как инеем, кругом Карнизы стен, расписанных огнем И временем, и окна краской белой Замазаны повсюду кистью смелой. В гостиной есть диван и круглый стол На витых ножках, вражеской рукою Исчерченный; но час их не пришел, — Они гниют незримо, лишь порою Скользит по ним играющий Эол Или еще крыло жилиц развалин — Летучей мыши. Жалок и печален Исчезнувших пришельцев гордый след. Вот сабель их рубцы, а их уж нет: Один в бою упал на штык кровавый, Другой в слезах без гроба и без славы. Ужель никто из них не добежал До рубежа отчизны драгоценной? Нет, прах Кремля к подошвам их пристал, И русский бог отметил за храм священный. Сердитый Кремль в огне их принимал И проводил, пылая, светоч грозный… Он озарил им путь в степи морозной — И степь их поглотила, и о том, Кто нам грозил и пленом и стыдом, Кто над землей промчался как комета, Стал говорить с насмешкой голос света. И старый дом, куда привел я вас, Его паденья был свидетель хладный. На изразцах кой-где встречает глаз Черты карандаша, стихи и жадно В них ищет мысли – и бесплодный час Проходит… Кто писал? С какою целью? Грустил ли он, иль предан был веселью? Как надписи надгробные, оне Рисуются узором по стене — Следы давно погибших чувств и мнении, Эпиграфы неведомых творений. И образы языческих богов — Без рук, без ног, с отбитыми носами — Лежат в углах низвергнуты с столбов, Раскрашенных под мрамор. Над дверями Висят портреты дедовских веков В померкших рамах и глядят сурово; И мнится, обвинительное слово Из мертвых уст их излетит – увы! О, если б этот дом знавали вы Тому назад лет двадцать пять и боле! О, если б время было в нашей воле!.. Бывало, только утренней зарей Осветятся церквей главы златые, И сквозь туман заблещут над горой Дворец царей и стены вековые, Отражены зеркальною волной; Бывало, только прачка молодая С бельем господским из ворот, зевая, Выходит, и сквозь утренний мороз Раздастся первый стук колес, — А графский дом уж полон суетою И пестрых слуг заботливой толпою. И каждый день идет в нем пир горой. Смеются гости, и бренчат стаканы. В стекле граненом дар земли чужой Клокочет и шипит аи румяный, И от крыльца карет недвижный строй Далеко тянется, и в зале длинной, В толпе мужчин, услужливой и чинной, Красавицы, столицы лучший цвет, Мелькают… Вот учтивый менуэт Рисуется вам; шепот удивленья, Улыбки, взгляды, вздохи, изъясненья… О, как тогда был пышен этот дом! Вдоль стен висели пестрые шпалеры, Везде фарфор китайский с серебром, У зеркала … Монго Садится солнце за горой, Туман дымится над болотом, И вот дорогой столбовой Летят, склонившись над лукой, Два всадника лихим полетом. Один – высок и худощав, Кобылу серую собрав, То горячит нетерпеливо, То сдержит вдруг одной рукой. Мал и широк в плечах другой. Храпя мотает длинной гривой Под ним саврасый скакунок, Степей башкирских сын счастливый. Устали всадники. До ног От головы покрыты прахом. Коней приезженных размахом Они любуются порой И речь ведут между собой. «Монго, послушай – тут направо! Осталось только три версты». «Постой! уж эти мне мосты! Дрожат и смотрят так лукаво». «Вперед, Маешка! только нас Измучит это приключенье, Ведь завтра в шесть часов ученье!» «Нет, в семь! я сам читал приказ!» Но прежде нужно вам, читатель, Героев показать портрет: Монго – повеса и корнет, Актрис коварных обожатель, Был молод сердцем и душой, Беспечно женским ласкам верил И на аршин предлинный свой Людскую честь и совесть мерил. Породы английской он был — Флегматик с бурыми усами, Собак и портер он любил, Не занимался он чинами, Ходил немытый целый день, Носил фуражку набекрень; Имел он гадкую посадку: Неловко гнулся наперед И не тянул ноги он в пятку, Как должен каждый патриот. Но если, милый, вы езжали Смотреть российский наш балет, То, верно, в креслах замечали Его внимательный лорнет. Одна из дев ему сначала Дней девять сряду отвечала, В десятый день он был забыт — С толпою смешан волокит. Все жесты, вздохи, объясненья Не помогали ничего… И зародился пламень мщенья В душе озлобленной его. Маешка был таких же правил: Он лень в закон себе поставил, Домой с дежурства уезжал, Хотя и дома был без дела; Порою рассуждал он смело, Но чаще он не рассуждал. Разгульной жизни отпечаток Иные замечали в нем; Печалей будущих задаток Хранил он в сердце молодом; Его покоя не смущало, Что не касалось до него; Насмешек гибельное жало Броню железную встречало Над самолюбием его. Слова он весил осторожно И опрометчив был в делах; Порою: трезвый – врал безбожно, И молчалив был – на пирах. Характер вовсе бесполезный И для друзей и для врагов… Увы! читатель мой любезный, Что делать мне – он был таков! Теперь он следует за другом На подвиг славный, роковой, Терзаем пьяницы недугом, — Изгагон мучим огневой. Приюты неги и прохлады — Вдоль по дороге в Петергоф, Мелькают в ряд из-за ограды Разнообразные фасады И кровли мирные домов, В тени таинственных садов. Там есть трактир… и он от века Зовется «Красным кабачком», И там – для блага человека Построен сумасшедших дом, И там приют себе смиренный Танцорка юная нашла. Краса и честь балетной сцены, На содержании была: N. N., помещик из Казани, Богатый волжский старожил, Без волокитства, без признаний Ее невинности лишил. «Мой друг! – ему я говорил, — Ты не в свои садишься сани, Танцоркой вздумал управлять! Ну где тебе <…>». Но обратимся поскорее Мы к нашим буйным молодцам. Они стоят в пустой аллее, Коней привязывают там, И вот, тропинкой потаенной, Они к калитке отдаленной Спешат, подобно двум ворам. На землю сумрак ниспадает, Сквозь ветви брезжит лунный свет И переливами играет На гладкой меди эполет. Вперед отправился Маешка; В кустах прополз он, как черкес, И осторожно, точно кошка, Через забор он перелез. За ним Монго наш долговязый, Довольный этою проказой, Перевалился кое-как. Ну, лихо! сделан первый шаг! Теперь душа моя в покое, — Судьба окончит остальное! Облокотившись у окна, Меж тем танцорка молодая Сидела дома и одна. Ей было скучно, и, зевая, Так тихо думала она: «Чудна судьба! о том ни слова — На матушке моей чепец Фасона самого дурного, И мой отец – простой кузнец!.. А я – на шелковом диване Ем мармелад, пью шоколад; На сцене – знаю уж заране — Мне будет хлопать третий ряд. Теперь со мной плохие шутки: Меня сударыней зовут, И за меня три раза в сутки Каналью повара дерут, Мой Pierre не слишком интересен, Ревнив, упрям, что ни толкуй, Не любит смеху он, ни песен, Зато богат и глуп, <…> Теперь не то, что было в школе: Ем за троих, порой и боле, И за обедом пью люнель. А в школе… Боже! вот мученье! Днем – танцы, выправка, ученье, А ночью – жесткая постель. Встаешь, бывало, утром рано, Бренчит уж в зале фортепьяно, Поют все врозь, трещит в ушах; А тут сама, поднявши ногу, Стоишь, как аист, на часах. Флери хлопочет, бьет тревогу… Но вот одиннадцатый час, В кареты всех сажают нас. Тут у подъезда офицеры, Стоят все в ряд, порою в два… Какие милые манеры И все отборные слова! Иных улыбкой ободряешь, Других бранишь и отгоняешь, Зато – вернулись лишь домой — Директор порет на убой: Ни взгляд не думай кинуть лишний, Ни слова ты сказать не смей… А сам, прости ему всевышний, Ведь уж какой прелюбодей!..» Но тут в окно она взглянула И чуть не брякнулась со стула. Пред ней, как призрак роковой, С нагайкой, освещен луной, Готовый влезть почти в окошко. Стоит Монго, за ним Маешка. «Что это значит, господа? И кто вас звал прийти сюда? Ворваться к девушке – бесчестно!..» «Нам, право, это очень лестно!» «Я вас прошу: подите прочь!» «Но где же проведем мы ночь? Мы мчались, выбились из силы…» «Вы неучи!» – «Вы очень милы!..» «Чего хотите вы теперь? Ей-богу, я не понимаю!» «Мы просим только чашку чаю!» «Панфишка! отвори им дверь!» Поклон отвесивши пренизко, Монго ей бросил нежный взор, Потом садится очень близко И продолжает разговор. Сначала колкие намеки, Воспоминания, упреки, Ну, словом, весь любовный вздор. И нежный вздох прилично томный Порхнул из груди молодой… Вот ножку нежную порой Он жмет коленкою нескромной, И говоря о том о сем, Копаясь, будто бы случайно Под юбку лезет, жмет корсет, И ловит то, что было тайной, Увы, для нас в шестнадцать лет! Маешка, друг великодушный, Засел поодаль на диван, Угрюм, безмолвен, как султан. Чужое счастие нам скучно, Как добродетельный роман. Друзья! ужасное мученье Быть на пиру <…> Иль адъютантом на сраженье При генералишке пустом; Быть на параде жалонером Или на бале быть танцором, Но хуже, хуже во сто раз Встречать огонь прелестных глаз И думать: это не для нас! Меж тем Монго горит и тает.. Вдруг самый пламенный пассаж Зловещим стуком прерывает На двор влетевший экипаж: Девятиместная коляска И в ней пятнадцать седоков… Увы! печальная развязка, Неотразимый гнев богов!.. То был N. N. с своею свитой: Степаном, Федором, Никитой, Тарасом, Сидором, Петром, Идут, гремят, орут. Содом! Все пьяны… прямо из трактира, И на устах – <…> Но нет, постой! умолкни лира! Тебе ль, поклоннице мундира, Поганых фрачных воспевать?.. В истерике младая дева… Как защититься ей от гнева, Куда гостей своих девать?.. Под стол, в комод иль под кровать? В комоде места нет и платью, Урыльник полон под кроватью… Им остается лишь одно: Перекрестясь, прыгнуть в окно… Опасен подвиг дерзновенный, И не сносить им головы! Но вмиг проснулся дух военный — Прыг, прыг!.. и были таковы… Уж ночь была, ни зги не видно, Когда, свершив побег обидный Для самолюбья и любви, Повесы на коней вскочили И думы мрачные свои Друг другу вздохом сообщили. Деля печаль своих господ, Их кони с рыси не сбивались, Упрямо убавляя ход, Они <…>спотыкались, И леность их преодолеть Ни шпоры не могли, ни плеть. Когда же в комнате дежурной Они сошлися поутру, Воспоминанья ночи бурной Прогнали краткую хандру. Тут было шуток, смеху было! И право, Пушкин наш не врет, Сказав, что день беды пройдет, А что пройдет, то будет мило… Так повесть кончена моя, И я прощаюсь со стихами, А вы не можете ль, друзья, Нравоученье сделать сами?.. Боярин Орша Глава 1 Then burst her heart in one long shriek, And to the earth she fell like stone Or statue from its base o’erthrown. [291] Byron Во время оно жил да был [292] В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца. Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину – я день от дня Всё старе – даже не могу Обиду выместить врагу; Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! – Мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год – Он догниет – и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился – там умру!» И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром, Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар – младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза: молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. · · · · · · Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме – как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел. «А завтра быть грозе большой! – Сказал, крестясь, старик седой. – Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер, будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня – Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи – вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно. Всё в доме спит – не спит один Его угрюмый властелин В покое пышном и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят – Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска, Уж поздно. Под окном река Шумит, и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах, И – странно – Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час – Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут – он свистнул, и взошел Любимый раб его, Сокол. И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью И речью грусть рассей мою… Пожалуй, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». И на скамью присел Сокол, И речь такую он завел: «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат, и много дней В веселье жизнь его текла, Покуда дочь не подросла. Тот царь был слаб, и хил, и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок. И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою, Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!.. Вошел – в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна: Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…» И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула – потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! – Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин. – В час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!» И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет, Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил… только потому, Что верил некогда всему! И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он – в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят, и свечка раза два Из рук не выпала едва. Он видит: няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд – И мимо, но, послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой. Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку – и думает старик: «Нет! непорочна дочь моя, А ты, Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!..