71
Он не имел ни брата, ни сестры, И тайных мук его никто не ведал. До времени отвыкнув от игры, Он жадному сомненью сердце предал И, презрев детства милые дары, Он начал думать, строить мир воздушный И в нем терялся мыслию послушной. Таков средь океана островок: Пусть хоть прекрасен, свеж, но одинок; Ладьи к нему с гостями не пристанут, Цветы на нем от зноя все увянут…
72
Он был рожден под гибельной звездой, С желаньями безбрежными, как вечность. Они так часто спорили с душой И отравили лучших дней беспечность. Они летали над его главой, Как царская корона; но без власти Венец казался бременем, и страсти, Впервые пробудись, живым огнем Прожгли алтарь свой, не найдя кругом Достойной жертвы, – и в пустыне света На дружний зов не встретил он ответа.
73
О, если б мог он, как бесплотный дух, В вечерний час сливаться с облаками, Склонять к волнам кипучим жадный слух, И долго упиваться их речами, И обнимать их перси, как супруг! В глуши степей дышать со всей природой Одним дыханьем, жить ее свободой! О, если б мог он, в молнию одет, Одним ударом весь разрушить свет!.. (Но, к счастию для вас, читатель милый, Он не был одарен подобной силой.)
74
Я не берусь вполне, как психолог, Характер Саши выставить наружу И вскрыть его, как с труфлями пирог. Скорей судей молчаньем я принужу К решению… Пусть суд их будет строг! Пусть журналист всеведущий хлопочет, Зачем тот плачет, а другой хохочет!.. Пусть скажет он, что бесом одержим Был Саша, – я и тут согласен с ним, Хотя, божусь, приятель мой, повеса, Взбесил бы иногда любого беса.
75
Его учитель чистый был француз, Marquis de Tess. [288] Педант полузабавный, Имел он длинный нос и тонкий вкус. И потому брал деньги преисправно. Покорный раб губернских дам и муз, Он сочинял сонеты, хоть порою По часу бился с рифмою одною; Но каламбуров полный лексикон, Как талисман, носил в карманах он И, быв уверен в дамской благодати, Не размышлял, что кстати, что некстати.
76
Его отец богатый был маркиз, Но жертвой стал народного волненья: На фонаре однажды он повис, Как было в моде, вместо украшенья. Приятель наш, парижский Адонис, Оставив прах родителя судьбине, Не поклонился гордой гильотине: Он молча проклял вольность и народ, И натощак отправился в поход, И, наконец, едва живой от муки, Пришел в Россию поощрять науки.
77
И Саша мой любил его рассказ Про сборища народные, про шумный Напор страстей и про последний час Венчанного страдальца… Над безумной Парижскою толпою много раз Носилося его воображенье: Там слышал он святых голов паденье, Меж тем как нищих буйный миллион Кричал, смеясь: «Да здравствует закон!» — И, в недостатке хлеба или злата, Просил одной лишь крови у Марата.
78
Там видел он высокий эшафот; Прелестная на звучные ступени Всходила женщина… Следы забот, Следы живых, но тайных угрызений Виднелись на лице ее. Народ Рукоплескал… Вот кудри золотые Посыпались на плечи молодые; Вот голова, носившая венец, Склонилася на плаху… О, творец! Одумайтесь! Еще момент, злодеи!.. И голова оторвана от шеи…
79
И кровь с тех пор рекою потекла, И загремела жадная секира… И ты, поэт, высокого чела Не уберег! Твоя живая лира Напрасно по вселенной разнесла Все, все, что ты считал своей душою, — Слова, мечты с надеждой и тоскою… Напрасно!.. Ты прошел кровавый путь, Не отомстив, и творческую грудь Ни стих язвительный, ни смех холодный Не посетил – и ты погиб бесплодно…
80
И Франция упала за тобой К ногам убийц бездушных и ничтожных. Никто не смел возвысить голос свой; Из мрака мыслей гибельных и ложных Никто не вышел с твердою душой, — Меж тем как втайне взор Наполеона Уж зрел ступени будущего трона… Я в этом тоне мог бы продолжать, Но истина – не в моде, а писать О том, что было двести раз в газетах, Смешно, тем боле об таких предметах.
81
К тому же я совсем не моралист, — Ни блага в зле, ни зла в добре не вижу, Я палачу не дам похвальный лист, Но клеветой героя не унижу, — Ни плеск восторга, ни насмешки свист Не созданы для мертвых. Царь иль воин, Хоть он отличья иногда достоин, Но, верно, нам за тяжкий мавзолей Не благодарен в комнатке своей И, длинным одам внемля поневоле, Зевая вспоминает о престоле.
82
Я прикажу, кончая дни мои, Отнесть свой труп в пустыню, и высокий Курган над ним насыпать, и – любви Символ ненарушимый – одинокий Поставить крест: быть может, издали, Когда туман протянется в долине Иль свод небес взбунтуется, к вершине Гостеприимной нищий пешеход, Его заметив, медленно придет, И, отряхнувши посох, безнадежней Вздохнет о жизни будущей и прежней —
83
И проклянет, склонясь на крест святой, Людей и небо, время и природу, — И проклянет грозы бессильный вой И пылких мыслей тщетную свободу… Но нет, к чему мне слушать плач людской. — На что мне черный крест, курган, гробница? Пусть отдадут меня стихиям! Птица, И зверь, огонь, и ветер, и земля Разделят прах мой, и душа моя С душой вселенной, как эфир с эфиром, Сольется и развеется над миром!..
84
Пускай от сердца, полного тоской И желчью тайных тщетных сожалений Подобно чаше, ядом налитой, Следов не остается… Без волнений Я выпил яд по капле, ни одной Не уронил; но люди не видали В лице моем ни страха, ни печали И говорили хладно: он привык. И с той поры я облил свой язык Тем самым ядом и по праву мести Стал унижать толпу под видом лести…
85
Но кончим этот скучный эпизод И обратимся к нашему герою. До этих пор он не имел забот Житейских и невинною душою Искал страстей, как пищи. Длинный год Провел он средь тетрадей, книг, историй, Грамматик, географий и теорий Всех философий мира. Пять систем Имел маркиз, а на вопрос: зачем? — Он отвечал вам гордо и свободно: «Monsieur, c’est mon affair» [289] – так мне угодно!
86
Но Саша не внимал его словам, — Рассеянно в тетради над строками Его рука чертила здесь и там Какой-то женский профиль, и очами, Горящими подобно двум звездам, Он долго на него взирал, и нежно Вздыхал и хоронил его прилежно Между листов, как тайный милый клад, Залог надежд и будущих наград, Как прячут иногда сухую травку, Перо, записку, ленту иль булавку…
87
Но кто ж она? Что пользы ей вскружить Неопытную голову, впервые Сердечный мир дыханьем возмутить И взволновать надежды огневые? К чему?.. Он слишком молод, чтоб любить, Со всем искусством древнего Фоблаза. Его любовь, как снег вершин Кавказа, Чиста, – тепла, как небо южных стран… Ему ль платить обманом за обман?.. Но кто ж она? Не модная вертушка, А просто дочь буфетчика, Маврушка…
88
И Саша был четырнадцати лет. Он привыкал (скажу вам под секретом, Хоть важности большой во всем том нет) Толкаться меж служанок. Часто летом, Когда луна бросала томный свет На тихий сад, на свод густых акации, И с шепотом толпа домашних граций В аллее кралась, – легкою стопой Он догонял их; и, шутя, порой Его невинность (вы поймете сами) Они дразнили дерзкими перстами.
89
Но между них он отличал одну: В ней было все, что увлекает душу, Волнует мысли и мешает сну. Но я, друзья, покой ваш не нарушу И на портрет накину пелену. Ее любил мой Саша той любовью, Которая по жилам с юной кровью Течет огнем, клокочет и кипит. Боролись в нем желание и стыд; Он долго думал, как в любви открыться, — Но надобно ж на что-нибудь решиться.
90
И мудрено ль? Четырнадцати лет Я сам страдал от каждой женской рожи И простодушно уверял весь свет, Что друг на дружку все они похожи. Волнующихся персей нежный цвет И алых уст горячее дыханье Во мне рождали чудные желанья; Я трепетал, когда моя рука Атласных плеч касалася слегка, Но лишь в мечтах я видел без покрова Все, что для вас, конечно, уж не ново…
91
Он потерял и сон и аппетит, Молчал весь день и бредил в ночь, бывало, По коридору бродит и грустит, И ждет, чтоб платье мимо прожужжало, Чтоб ясный взор мелькнул… Суровый вид Приняв, он иногда улыбкой хладной Ответствовал на взор ее отрадный… Любовь же неизбежна, как судьба, А с сердцем страх невыгодна борьба! Итак, мой Саша кончил с ним возиться И положил с Маврушей объясниться.
