1

Оставленная пустынь предо мной [41] Белеется вечернею порой. Последний луч на ней еще горит; Но колокол растреснувший молчит. Его (бывало) заунывный глас Звал братий к всенощне в сей мирный час! Зеленый мох, растущий над окном, Заржавленные ставни – и кругом Высокая полынь – все, все без слов Нам говорит о таинствах гробов. · · · · · · Таков старик, под грузом тяжких лет Еще хранящий жизни первый цвет; Хотя он свеж, на нем печать могил Тех юношей, которых пережил.

2

Пред мной готическое зданье Стоит, как тень былых годов; При нем теснится чувствованье К нам в грудь того, чему нет слов, Что выше теплого участья, Святей любви, спокойней счастья. Быть может, через много лет Сия священная обитель Оставит только мрачный след, И любопытный посетитель В развалинах людей искать Напрасно станет, чтоб узнать, Где образ божеской могилы Между златых колонн стоял, Где теплились паникадилы, Где лик отшельников звучал И где пред богом изливали Свои грехи, свои печали. И там (как знать) найдет прошлец Пергамент пыльный. Он увидит, Как сердце любит по конец И бесконечно ненавидит, Как ни вериги, ни клобук Не облегчают наших мук. Он тех людей узрит гробницы, Их эпитафии пройдет, Времен тогдашних небылицы За речи истинны почтет, Не мысля, что в сем месте сгнили Сердца, которые любили!.. К… «Простите мне, что я решился к вам Писать. Перо в руке – могила Передо мной. Но что ж? все пусто там. Все прах, что некогда она манила К себе. Вокруг меня толпа родных, Слезами жалости покрыты лица. И я пишу – пишу – но не для них. Любви моей не холодит гробница. Любви – но вы не знали мук моих. Я чувствую, что это труд ничтожный: Не усладит последних он минут. Но так и быть – пишу – пока возможно — Сей труд души моей любимый труд! Прими письмо мое. Твой взор увидит, Что я не мог стеснить души своей К молчанью – так ужасна власть страстей! Тебя письмо страдальца не обидит… Я в жизни – много – много испытал, Ошибся в дружбе – о! храни моих мучений Слова – прости – и больше нет волнений, Прости, мой друг», – и подписал: «Евгений». Ночь.

III

Темно. Все спит. Лишь только жук ночной, [42] Жужжа, в долине пролетит порой; Из-под травы блистает червячок, От наших дум, от наших бурь далек. Высоких лип стал пасмурней навес, Когда луна взошла среди небес… Нет, в первый раз прелестна так она! Он здесь. Стоит. Как мрамор, у окна. Тень от него чернеет по стене. Недвижный взор поднят, но не к луне; Он полон всем, чем только яд страстей Ужасен был и мил сердцам людей. Свеча горит, забыта на столе, И блеск ее с лучом луны в стекле Мешается, играет, как любви Огонь живой с презрением в крови! Кто ж он? кто ж он, сей нарушитель сна? Чем эта грудь мятежная полна? О, если б вы умели угадать В его очах, что хочет он скрывать! О, если б мог единый бедный друг Хотя смягчить души его недуг! Farewell [43] (Из Байрона) [44] Прости! коль могут к небесам Взлетать молитвы о других, Моя молитва будет там И даже улетит за них! Что пользы плакать и вздыхать, Слеза кровавая порой Не может более сказать, Чем звук прощанья роковой!.. Нет слез в очах, уста молчат, От тайных дум томится грудь И эти думы вечный яд, — Им не пройти, им не уснуть! Не мне о счастье бредить вновь, – Лишь знаю я (и мог снести), Что тщетно в нас жила любовь, – Лишь чувствую – прости! – прости! Элегия Дробись, дробись, волна ночная, [45] И пеной орошай брега в туманной мгле. Я здесь стою близ моря на скале, Стою, задумчивость питая, Один, покинув свет, и чуждый для людей, И никому тоски поверить не желая. Вблизи меня палатки рыбарей; Меж них блестит огонь гостеприимный, Семья беспечная сидит вкруг огонька И, внемля повесть старика, Себе готовит ужин дымный! Но я далек от счастья их душой, Я помню блеск обманчивой столицы, Веселий пагубных невозвратимый рой. И что ж? – слеза бежит с ресницы, И сожаление мою тревожит грудь, Года погибшие являются всечасно; И этот взор, задумчивый и ясный — Твержу, твержу душе: забудь. Он все передо мной: я все твержу напрасно!.. О, если б я в сем месте был рожден, Где не живет среди людей коварность: Как много бы я был судьбою одолжен — Теперь у ней нет прав на благодарность! — Как жалок тот, чья младость принесла Морщину лишнюю для старого чела И, отобрав все милые желанья, Одно печальное раскаянье дала; Кто чувствовал, как я, – чтоб чувствовать страданья, Кто рано свет узнал – и с страшной пустотой, Как я, оставил брег земли своей родной Для добровольного изгнанья! Эпитафия Простосердечный сын свободы, [46] Для чувств он жизни не щадил; И верные черты природы Он часто списывать любил. Он верил темным предсказаньям, И талисманам, и любви, И неестественным желаньям Он отдал в жертву дни свои, И в нем душа запас хранила Блаженства, муки и страстей. Он умер. Здесь его могила. Он не был создан для людей. Scutes [47] Когда бы мог весь свет узнать, Что жизнь с надеждами, мечтами Не что иное – как тетрадь С давно известными стихами. Гроб Оссиана Герб рода Лермонтов Под занавесою тумана, [48] Под небом бурь, среди степей, Стоит могила Оссиана В горах Шотландии моей. Летит к ней дух мой усыпленный, Родимым ветром подышать И от могилы сей забвенной Вторично жизнь свою занять!.. Посвящение Прими, прими мой грустный труд [49] И, если можешь, плачь над ним; Я много плакал – не придут Вновь эти слезы – вечно им Не освежать моих очей. Когда катилися они, Я думал, думал все об ней. Жалел и ждал другие дни! Уж нет ее, и слез уж нет — И нет надежд – передо мной Блестит надменный, глупый свет С своей красивой пустотой! Ужель я для него писал? Ужели важному шуту Я вдохновенье посвящал, Являя сердца полноту? Ценить он только злато мог И гордых дум не постигал; Мой гений сплел себе венок В ущелинах кавказских скал. Одним высоким увлечен, Он только жертвует любви: Принесть тебе лишь может он Любимые труды свои. Кладбище Вчера до самой ночи просидел [50] Я на кладбище, все смотрел, смотрел Вокруг себя; полстертые слова Я разбирал. Невольно голова Наполнилась мечтами; – вновь очей Я не был в силах оторвать с камней. Один ушел уж в землю, и на нем Все стерлося; Там крест к кресту челом Нагнулся, будто любит, будто сон Земных страстей узнал в сем месте он… Вкруг тихо, сладко все, как мысль о ней; Краснеючи, волнуется пырей На солнце вечера. Над головой Жужжа, со днем прощаются игрой Толпящиеся мошки, как народ Существ с душой, уставших от работ!.. Стократ велик, кто создал мир! велик!.. Сих мелких тварей надмогильный крик Творца не больше ль славит иногда, Чем в пепел обращенные стада? Чем человек, сей царь над общим злом, С коварным сердцем, с ложным языком?.. Посвящение Тебе я некогда вверял Души взволнованной мечты; Я беден был – ты это знал — И бедняка не кинул ты. Ты примирил меня с судьбой, С мятежной властию страстей; Тобой, единственно тобой, Я стал, чем был с давнишних дней. И муза по моей мольбе Сошла опять с святой горы. Но верь, принадлежат тебе Ее венок, ее дары!.. 1830. Майя. 16 число Боюсь не смерти я. О нет! Боюсь исчезнуть совершенно. Хочу, чтоб труд мой вдохновенный Когда-нибудь увидел свет; Хочу – и снова затрудненье! Зачем? что пользы будет мне? Мое свершится разрушенье В чужой, неведомой стране. Я не хочу бродить меж вами По разрушении! – Творец. На то ли я звучал струнами, На то ли создан был певец? На то ли вдохновенье, страсти Меня к могиле привели? И нет в душе довольно власти — Люблю мучения земли. И этот образ, он за мною В могилу силится бежать, Туда, где обещал мне дать Ты место к вечному покою. Но чувствую: покоя нет, И там, и там его не будет; Тех длинных, тех жестоких лет Страдалец вечно не забудет!.. Гость Как прошлец иноплеменный В облаках луна скользит. Колокольчик отдаленный То замолкнет, то звенит. «Что за гость в ночи морозной?» Мужу говорит жена, Сидя рядом, в вечер поздный Возле тусклого окна… Вот кибитка подъезжает… На высокое крыльцо Из кибитки вылезает Незнакомое лицо. И слуга вошел с свечою, Бедный вслед за ним монах: Ныне позднею порою Заплутался он в лесах. И ему ночлег дается — Что ж стоишь, отшельник, ты? Свечки луч печально льется На печальные черты. Чудным взор огнем светился, Он хозяйку вдруг узнал, Он дрожит – и вот забылся И к ногам ее упал. Муж ушел тогда. О! Прежде Жил чернец лишь для нее, Обманулся он в надежде, Погубил он с нею все. Но промчалось исступленье; Путник в комнате своей, Чтоб рыданья и мученье Схоронить от глаз людей. По рыдания звучали Вплоть до белыя зари, Наконец и замолчали. Поутру к нему вошли: На полу од посинелый, Как замученный, лежал; И бесчувственное тело Плащ печальный покрывал!.. К*** Не думай, чтоб я был достоин сожаленья, [51] Хотя теперь слова мои печальны, – нет, Нет! все мои жестокие мученья — Одно предчувствие гораздо больших бед. Я молод; но кипят на сердце звуки, И Байрона достигнуть я б хотел; У нас одна душа, одни и те же муки, — О, если б одинаков был удел!.. Как он, ищу забвенья и свободы, Как он, в ребячестве пылал уж я душой, Любил закат в горах, пенящиеся воды И бурь земных и бурь небесных вой. Как он, ищу спокойствия напрасно, Гоним повсюду мыслию одной. Гляжу назад – прошедшее ужасно; Гляжу вперед – там нет души родной! Дереву Давно ли с зеленью радушной [52] Передо мной стояло ты И я коре твоей послушной Вверял любимые мечты; Лишь год назад, два талисмана Светилися в тени твоей, И ниже замысла обмана Не скрылося в душе детей!.. Детей! – о! да, я был ребенок! — Промчался легкой страсти сон; Дремоты флер был слишком тонок — В единый миг прорвался он. И деревцо с моей любовью Погибло, чтобы вновь не цвесть; Я жизнь его купил бы кровью, — Но как переменить, что есть? Ужели также вдохновенье Умрет невозвратимо с ним? Иль шуму светского волненья Бороться с сердцем молодым? Нет, нет, – мой дух бессмертен силой, Мой гений веки пролетит И эти ветви над могилой Певца-страдальца освятит. Предсказание Настанет год, России черный год, [53] Когда царей корона упадет; Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь; Когда детей, когда невинных жен Низвергнутый не защитит закон; Когда чума от смрадных, мертвых тел Начнет бродить среди печальных сел, Чтобы платком из хижин вызывать, И станет глад сей бедный край терзать; И зарево окрасит волны рек: В тот день явится мощный человек, И ты его узнаешь – и поймешь, Зачем в руке его булатный нож: И горе для тебя! – твой плач, твой стон Ему тогда покажется смешон; И будет все ужасно, мрачно в нем, Как плащ его с возвышенным челом. Все тихо – полная луна… Все тихо – полная луна Блестит меж ветел над прудом, И возле берега волна С холодным резвится лучом. Никто, никто, никто не усладил В изгнанье сем тоски мятежной! Любить? – три раза я любил, Любил три раза безнадежно. 1830 год. Июля 15-го (Москва) Зачем семьи родной безвестный круг Я покидал? Все сердце грело там, Все было мне наставник или друг, Все верило младенческим мечтам. Как ужасы пленяли юный дух, Как я рвался на волю, к облакам! Готов лобзать уста друзей был я, Не посмотрев, не скрыта ль в них змея. Но в общество иное я вступил, Узнал людей и дружеский обман, Стал подозрителен и погубил Беспечности душевной талисман. Чтобы никто теперь не говорил: Он будет друг мне! – боль старинных ран Из груди извлечет не речь, но стон; И не привет, упрек услышит он. Ах! я любил, когда я был счастлив, Когда лишь от любви мог слезы лить. Но, эту грудь страданьем напоив, Скажите мне, возможно ли любить? Страшусь, в объятья деву заключив, Живую душу ядом отравить И показать, что сердце у меня Есть жертвенник, сгоревший от огня. Но лучше я, чем для людей кажусь, Они в лице не могут чувств прочесть; И что молва кричит о мне… боюсь! Когда б я знал, не мог бы перенесть. Противу них во мне горит, клянусь, Не злоба, не презрение, не месть. Но… для чего старалися они Так отравить ребяческие дни? Согбенный лук, порвавши тетиву, Гремит – но вновь не будет прям, как был, Чтоб цепь их сбросить, я, подняв главу, Последнее усилие свершил; Что ж. – Ныне жалкий, грустный я живу Без дружбы, без надежд, без дум, без сил, Бледней, чем луч бесчувственной луны, Когда в окно скользит он вдоль стены. Булевар С минуту лишь с бульвара прибежав, [54] Я взял перо – и, право, очень рад, Что плод над ним моих привычных прав Узнает вновь бульварный маскерад; Сатиров я, для помощи призвав, — Подговорю, – и все пойдет на лад. Ругай людей, но лишь ругай остро; Не то – …ко всем чертям твое перо!.. Приди же из подземного огня, Чертенок мой, взъерошенный остряк, И попугаем сядь вблизи меня. «Дурак» скажу – и ты кричи «дурак». Не устоит бульварная семья — Хоть морщи лоб, хотя сожми кулак, Невинная красотка в сорок лет — Пятнадцати тебе все нет как нет! И ты, мой старец с рыжим париком, Ты, депутат столетий и могил, Дрожащий весь и схожий с жеребцом, Как кровь ему из всех пускают жил, Ты здесь бредешь и смотришь сентябрем, Хоть там княжна лепечет: «Как он мил!» А для того и силится хвалить, Чтоб свой порок в Ч**** извинить!.. Подалее на креслах там другой; Едва сидит согбенный сын земли; Он как знаток глядит в лорнет двойной; Власы его в серебряной пыли. Он одарен восточною душой, Коль душу в нем в сто лет найти могли. Но я клянусь (пусть кончив – буду прах), Она тонка, когда в его ногах. И что ж? – он прав, он прав, друзья мои. Глупец, кто жил, чтоб на диете быть; Умен, кто отдал дни свои любви; И этот муж копил: чтобы любить. Замен души он находил в крови. Но тот блажен, кто может говорить, Что он вкушал до капли мед земной, Что он любил и телом и душой!.. И я любил! – опять к своим страстям! Брось, брось свои безумные мечты! Пора склонить внимание на дам, На этих кандидатов красоты, На их наряд – как описать все вам? В наряде их нет милой простоты: Все так высоко, так взгромождено, Как бурею на них нанесено. Приметна спесь в их пошлой болтовне, Уста всегда сказать готовы: нет. И холодны они, как при луне Нам кажется прабабушки портрет; Когда гляжу, то, право, жалко мне, Что вкус такой имеет модный свет. Ведь думают тенетом лент, кисей, Как зайчиков, поймать моих друзей. Сидел я раз случайно под окном, И вдруг головка вышла из окна, Незавита и в чепчике простом — Но как божественна была она. Уста и взор – стыжусь! в уме моем Головка та ничем не изгнана; Как некий сон младенческих ночей Или как песня матери моей. И сколько лет уже прошло с тех пор!.. О, верьте мне, красавицы Москвы, Блистательный ваш головной убор Вскружить не в силах нашей головы. Все платья, шляпы, букли ваши вздор. Такой же вздор, какой твердите вы, Когда идете здесь толпой комет, А маменьки бегут за вами вслед. Но для чего кометами я вас Назвал, глупец тупейший то поймет И сам Башуцкой объяснит тотчас. Комета за собою хвост влечет; И это всеми признано у нас, Хотя – что в нем, никто не разберет: За вами ж хвост оставленных мужьев, Вздыхателей и бедных женихов! О женихи! о бедный Мосолов; Как не вздохнуть, когда тебя найду, Педантика, из рода петушков, Средь юных дев как будто бы в чаду; Хотя и держишься размеру слов, Но ты согласен на свою беду, Что лучше все не думав говорить, Чем глупо думать и глупей судить. Он чванится, что точно русский он; Но если бы таков был весь народ, То я бы из Руси пустился вон. И то сказать, чудесный патриот; Лишь своему языку обучен, Он этим край родной не выдает: А то б узнали всей земли концы, Что есть у нас подобные глупцы. Песнь барда