9

Меж тем летят за годом годы, Готовят мщение народы, И пятый год уж настает, А кровь джяуров не течет. В необитаемой пустыне Черкес бродящий отдохнул, Построен новый был аул (Его следов не видно ныне). Старик и воин молодой Кипят отвагой и враждой. Уж Росламбек с брегов. Кубани Князей союзных поджидал; Лезгинец, слыша голос брани, Готовит стрелы и кинжал; Скопилась месть их роковая В тиши над дремлющим – врагом: Так летом глыба снеговая, Цветами радуги блистая, Висит, прохладу обещая, Над беззаботным табуном…

10

В тот самый год, осенним днем, Между Железной и Змеиной, [283] Где чуть приметный путь лежал, Цветущей, узкою долиной Тихонько всадник проезжал. Кругом, налево и направо, Как бы остатки пирамид, Подъемлясь к небу величаво, Гора из-за горы глядит; И дале царь их пятиглавый, Туманный, сизо-голубой, Пугает чудной вышиной.

11

Еще небесное светило Росистый луг не обсушило. Со скал гранитных над путем Склонился дикий виноградник, Его серебряным дождем Осыпан часто конь и всадник. Но вот остановился он. Как новой мыслью поражен, Смущенный взгляд кругом обводит, Чего-то, мнится, не находит; То пустит он коня стремглав, То остановит и, пристав На стремена, дрожит, пылает. Все пусто! Он с коня слезает, К земле сырой главу склоняет И слышит только шелест трав. Все одичало, онемело. Тоскою грудь его полна… Скажу ль? За кровлю сакли белой За близкий топот табуна Тогда он мир бы отдал целый!..

12

Кто ж этот путник? русский? нет. На нем чекмень, простой бешмет, Чело под шапкою косматой; Ножны кинжала, пистолет Блестят насечкой небогатой; И перетянут он ремнем, И шашка чуть звенит на нем; Ружье, мотаясь за плечами, Белеет в шерстяном чехле; И как же горца на седле Не различить мне с казаками? Я не ошибся – он черкес! Но смуглый цвет почти исчез С его ланит; снега и вьюга И холод северных небес, Конечно, смыли краску юга, Но видно все, что он черкес! Густые брови, взгляд орлиный, Ресницы длинны и черны, Движенья быстры и вольны; Отвергнул он обряд чужбины, Не сбрил бородки и усов, И блещет белый ряд зубов, Как брызги пены у брегов; Он, сколько мог, привычек, правил Своей отчизны не оставил… Но горе, горе, если он, Храня людей суровых мненья, Развратом, ядом просвещенья В Европе душной заражен! Старик для чувств и наслажденья, Без седины между волос, Зачем в страну, где все так живо, Так неспокойно, так игриво, Он сердце мертвое принес?..

13

Как наши юноши, он молол. И хладен блеск его очей. Поверхность темную морей Так покрывает ранний холод Корой ледяною своей До первой бури. Чувства, страсти, В очах навеки догорев, Таятся, как в пещере лев, Глубоко в сердце; но их власти Оно никак не избежит. Пусть будет это сердце камень — Их пробужденный адский пламень И камень углем раскалит!

14

И все прошедшее явилось, Как тень умершего, ему; Все с этих пор переменилось, Бог весть и как и почему! Он в поле выехал пустое, Вдруг слышит выстрел – что такое? Как будто на смех, звук один, Жилец ущелий и стремнин, Трикраты отзыв повторяет. Кинжал свой путник вынимает, И вот, с винтовкой без штыка В кустах он видит казака; Пред ним фазан окровавленный, Росою с листьев окропленный, Блистая радужным хвостом, Лежал в тразе пробит свинцом. И ближе путник подъезжает И чистым русским языком: «Казак, скажи мне, – вопрошает, — Давно ли пусто здесь кругом?» «С тех пор, как русских устрашился Неустрашимый твой народ! В чужих горах от нас он скрылся. Тому сегодня пятый год».

15

Казак умолк, но что с тобою, Черкес? зачем твоя рука Подъята с шашкой роковою? Прости улыбку казака! Увы! свершилось наказанье… В крови, без чувства, без дыханья, Лежит насмешливый казак. Черкес глядит на лик холодный, В нем пробудился дух природный — Он пощадить не мог никак, Он удержать не мог удара. Как в тучах зарево пожара, Как лава Этны по полям, Больной румянец по щекам Его разлился; и блистали Как лезвее кровавой стали Глаза его, и в этот миг Душа и ад – все было в них. Оборотясь, с улыбкой злобной Черкес на север кинул взгляд; Ничто, ничто смертельный яд Перед улыбкою подобной! Волною, поднялася грудь, Хотел он и не мог вздохнуть, Холодный пот с чела крутого Катился, – но из уст ни слова!

16

И вдруг очнулся он, вздрогнул, К луке припал, коня толкнул. Одно мгновенье на кургане Он черной птицею мелькнул, И скоро скрылся весь в тумане. Чрез камни конь его несет, Он не глядит и не боится; Так быстро скачет только тот, За кем раскаяние мчится!..

17

Куда черкес направил путь? Где отдохнет младая грудь, И усмирится дум волненье? Черкес не хочет отдохнуть — Ужели отдыхает мщенье? Аул, где детство он провел, Мечети, кровы мирных сел — Все уничтожил русский воин. Нет, нет, не будет он спокоен, Пока из белых их костей Векам грядущим в поученье Он не воздвигнет мавзолей И так отметит за униженье Любезной родины своей. «Я знаю вас, – он шепчет, – знаю, И вы узнаете меня; Давно уж вас я презираю; Но вашу кровь пролить желаю Я только с нынешнего дня!» Он бьет и дергает коня, И конь летит, как ветер степи; Надулись ноздри, блещет взор, И уж в виду зубчаты цепи Кремнистых бесконечных гор, И Шат подъемлется за ними С двумя главами снеговыми, И путник мнит: «Недалеко, В час прискачу я к ним легко!»

18

Пред ним, с оттенкой голубою, Полувоздушною стеною Нагие тянутся хребты; Неверны, странны как мечты, То разойдутся – то сольются… Уж час прошел, и двух уж нет! Они над путником смеются, Они едва меняют цвет! Бледнеет путник от досады, Конь непривычный устает; Уж солнце к западу идет, И больше в воздухе прохлады, А все пустынные громады, Хотя и выше и темней, Еще загадка для очей.

19

Но вот его, подобно туче, Встречает крайняя гора; Пестрей восточного ковра Холмы кругом, все выше, круче; Покрытый пеной до ушей, Здесь начал конь дышать вольней. И детских лет воспоминанья Перед черкесом пронеслись, В груди проснулися желанья, Во взорах слезы родились. Погасла ненависть на время, И дум неотразимых бремя От сердца, мнилось, отлегло; Он поднял светлое чело, Смотрел и внутренне гордился, Что он черкес, что здесь родился Меж скал незыблемых один, Забыл он жизни скоротечность, Он, в мыслях мира властелин, Присвоить бы желал их вечность. Забыл он все, что испытал, Друзей, врагов, тоску изгнанья И, как невесту в час свиданья, Душой природу обнимал!..

20

Краснеют сизые вершины, Лучом зари освещены; Давно расселины темны; Катясь чрез узкие долины, Туманы сонные легли, И только топот лошадиный, Звуча, теряется вдали. Погас, бледнея, день осенний; Свернув душистые листы, Вкушают сон без сновидений Полузавядшие цветы; И в час урочный молчаливо Из-под камней ползет змея, Играет, нежится лениво, И серебрится чешуя Над перегибистой спиною: Так сталь кольчуги иль копья (Когда забыты после бою Они на поле роковом), В кустах найденная луною, Блистает в сумраке ночном.

21

Уж поздно, путник одинокой Оделся буркою широкой. За дубом низким и густым Дорога скрылась, ветер дует; Конь спотыкается под ним, Храпит, как будто гибель чует, И встал!.. Дивится, слез седок И видит пропасть пред собою, А там, на дне ее, поток Во мраке бешеной волною Шумит. (Слыхал я этот шум, В пустыне ветром разнесенный, И много пробуждал он дум В груди, тоской опустошенной.) В недоуменье над скалой Остался странник утомленный; Вдруг видит он, в дали пустой Трепещет огонек, и снова Садится на коня лихого; И через силу скачет конь Туда, где светится огонь.

22

Не дух коварства и обмана Манил трепещущим огнем, Не очи злобного шайтана Светилися в ущелье том: Две сакли белые, простые, Таятся мирно за холмом, Чернеют крыши земляные, С краев ряды травы густой Висят зеленой бахромой, А ветер осени сырой Поет им песни неземные; Широкий окружает двор Из кольев и ветвей забор, Уже нагнутый, обветшалый; Все в мертвый сон погружено — Одно лишь светится окно!.. Заржал черкеса конь усталый, Ударил о землю ногой, И отвечал ему другой… Из сакли кто-то выбегает, Идет – великий Магомет К нам гостя, верно, посылает. «Кто здесь?» – «Я странник!» – был ответ» И больше спрашивать не хочет, Обычай прадедов храня, Хозяин скромный. Вкруг коня Он сам заботится, хлопочет, Он сам снимает весь прибор И сам ведет его на двор.