1

Уж за горой дремучею Погас вечерний луч, Едва струей гремучею Сверкает жаркий ключ; Сады благоуханием Наполнились живым, Тифлис объят молчанием, В ущелье мгла и дым. Летают сны-мучители Над грешными людьми, И ангелы-хранители Беседуют с детьми.

2

Там за твердыней старою На сумрачной горе Под свежею чинарою Лежу я на ковре. Лежу один и думаю: «Ужели не во сне Свиданье в ночь угрюмую Назначила ты мне? И в этот час таинственный, Но сладкий для любви, Тебя, мой друг единственный, Зовут мечты мои».

3

Внизу огни дозорные Лишь на мосту горят, И колокольни черные, Как сторожи, стоят; И поступью несмелою Из бань со всех сторон Выходят цепью белою Четы грузинских жен; Вот улицей пустынною Бредут, едва скользя… Но под чадрою длинною Тебя узнать нельзя!..

4

Твой домик с крышей гладкою Мне виден вдалеке; Крыльцо с ступенью шаткою Купается в реке; Среди прохлады, веющей Над синею Курой, Он сетью зеленеющей Опутан плющевой; За тополью высокою Я вижу там окно… Но свечкой одинокою Не светится оно!

5

Я жду. В недоумении Напрасно бродит взор: Кинжалом в нетерпении Изрезал я ковер; Я жду с тоской бесплодною, Мне грустно, тяжело… Вот сыростью холодною С востока понесло, Краснеют за туманами Седых вершин зубцы, Выходят с караванами Из города купцы…

6

Прочь, прочь, слеза позорная, Кипи, душа моя! Твоя измена черная Понятна мне, змея! Я знаю, чем утешенный По звонкой мостовой Вчера скакал как бешеный Татарин молодой. Недаром он красуется Перед твоим окном И твой отец любуется Персидским жеребцом.

7

Возьму винтовку длинную, Пойду я из ворот: Там под скалой пустынною Есть узкий поворот. До полдня за могильною Часовней подожду И на дорогу пыльную Винтовку наведу. Напрасно грудь колышется! Я лег между камней; Чу! близкий топот слышится. А! это ты, злодей! Листок Лермонтов. Автопортрет. Акварель. 1837 Дубовый листок оторвался от ветки родимой [214] И в степь укатился, жестокою бурей гонимый; Засох и увял он от холода, зноя и горя И вот, наконец, докатился до Черного моря. У Черного моря чинара стоит молодая; С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская; На ветвях зеленых качаются райские птицы; Поют они песни про славу морской царь-девицы. И странник прижался у корня чинары высокой; Приюта на время он молит с тоскою глубокой, И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый, До срока созрел я и вырос в отчизне суровой. Один и без цели по свету ношуся давно я, Засох я без тени, увял я без сна и покоя. Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных, Немало я знаю рассказов мудреных и чудных». «На что мне тебя? – отвечает младая чинара, — Ты пылен и желт, – и сынам моим свежим не пара. Ты много видал – да к чему мне твои небылицы? Мой слух утомили давно уж и райские птицы. Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю! Я солнцем любима, цвету для него и блистаю; По небу я ветви раскинула здесь на просторе, И корни мои умывает холодное море». Нет, не тебя так пылко я люблю…

1

Нет, не тебя так пылко я люблю, [215] Не для меня красы твоей блистанье: Люблю в тебе я прошлое страданье И молодость погибшую мою.

2

Когда порой я на тебя смотрю, В твои глаза вникая долгим взором: Таинственным я занят разговором, Но не с тобой я сердцем говорю.

3

Я говорю с подругой юных дней, В твоих чертах ищу черты другие, В устах живых уста давно немые, В глазах огонь угаснувших очей. Выхожу один я на дорогу…

1

Выхожу один я на дорогу; [216] Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха. Пустыня внемлет богу, И звезда с звездою говорит.

2

В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом… Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? жалею ли о чем?

3

Уж не жду от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть; Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть!

4

Но не тем холодным сном могилы… Я б желал навеки так заснуть, Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, Про любовь мне сладкий голос пел, Надо мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел. Морская царевна В море царевич купает коня; [217] Слышит: «Царевич! взгляни на меня!» Фыркает конь и ушами прядет, Брызжет и плещет и дале плывет. Слышит царевич: «Я царская дочь! Хочешь провесть ты с царевною ночь?» Вот показалась рука из воды, Ловит за кисти шелковой узды. Вышла младая потом голова, В косу вплелася морская трава. Синие очи любовью горят; Брызги на шее, как жемчуг, дрожат. Мыслит царевич: «Добро же! постой!» За косу ловко схватил он рукой. Держит, рука боевая сильна: Плачет и молит и бьется она. К берегу витязь отважно плывет; Выплыл; товарищей громко зовет: «Эй вы! сходитесь, лихие друзья! Гляньте, как бьется добыча моя… Что ж вы стоите смущенной толпой? Али красы не видали такой?» Вот оглянулся царевич назад: Ахнул! померк торжествующий взгляд. Видит, лежит на песке золотом Чудо морское с зеленым хвостом; Хвост чешуею змеиной покрыт, Весь замирая, свиваясь, дрожит; Пена струями сбегает с чела, Очи одела смертельная мгла. Бледные руки хватают песок; Шепчут уста непонятный упрек… Едет царевич задумчиво прочь. Будет он помнить про царскую дочь! Пророк С тех пор как вечный судия [218] Мне дал всеведенье пророка, В очах людей читаю я Страницы злобы и порока. Провозглашать я стал любви И правды чистые ученья: В меня все ближние мои Бросали бешено каменья. Посыпал пеплом я главу, Из городов бежал я нищий, И вот в пустыне я живу, Как птицы, даром божьей пищи; Завет предвечного храня, Мне тварь покорна там земная: И звезды слушают меня, Лучами радостно играя. Когда же через шумный град Я пробираюсь торопливо, То старцы детям говорят С улыбкою самолюбивой: «Смотрите: вот пример для вас! Он горд был, не ужился с нами: Глупец, хотел уверить нас, Что бог гласит его устами! Смотрите ж, дети, на него: Как он угрюм, и худ, и бледен! Смотрите, как он наг и беден, Как презирают все его!» Стихотворения разных лет Ах! ныне я не тот совсем… Ах! ныне я не тот совсем, [219] Меня друзья бы не узнали, И на челе тогда моем Власы седые не блистали. Я был еще совсем не стар; А иссушил мне сердце жар Страстей, явилися морщины И ненавистные седины, Но и теперь преклонных лет Я презираю тяготенье. Я знал еще души волненье — Любви минувшей грозный след. Но говорю: краса Терезы… Теперь среди полночной грезы Мне кажется: идет она Между каштанов и черешен… Катится по небу луна… Как я доволен и утешен! Я вижу кудри… взор живой Горячей влагою оделся… Как жемчуг перси белизной. Так живо образ дорогой В уме моем напечатлелся! Стан невысокий помню я И азиатские движенья, Уста пурпурные ея, Стыда румянец и смятенье… Но полно! полно! я любил, Я чувств своих не изменил!.. Любовь, сокрывшись в сердце диком, В одних лишь крайностях горит И вечно (тщетно рок свирепый Восстал) меня не охладит, И тень минувшего бежит Поныне всюду за Мазепой… Никто моим словам не внемлет… Никто моим словам не внемлет… я один. [220] День гаснет… красными рисуясь полосами, На запад уклонились тучи, и камин Трещит передо мной. Я полон весь мечтами О будущем… и дни мои толпой Однообразною проходят предо мной, И тщетно я ищу смущенными очами Меж них хоть день один, отмеченный судьбой! Мое грядущее в тумане… Мое грядущее в тумане, Былое полно мук и зла… Зачем не позже иль не ране Меня природа создала? К чему творец меня готовил, Зачем так грозно прекословил Надеждам юности моей?.. Добра и зла он дал мне чашу, Сказав: я жизнь твою украшу, Ты будешь славен меж людей!.. И я словам его поверил, И, полный волею страстей, Я будущность свою измерил Обширностью души своей; С святыней зло во мне боролось, Я удушил святыни голос, Из сердца слезы выжал я; Как юный плод, лишенный сока, Оно увяло в бурях рока Под знойным солнцем бытия. Тогда, для поприща готовый, Я дерзко вник в сердца людей Сквозь непонятные покровы Приличий светских и страстей. Из-под таинственной, холодной полумаски… Из-под таинственной, холодной полумаски [221] Звучал мне голос твой отрадный, как мечта, Светили мне твои пленительные глазки И улыбалися лукавые уста. Сквозь дымку легкую заметил я невольно И девственных ланит и шеи белизну. Счастливец! видел я и локон своевольный, Родных кудрей покинувший волну!.. И создал я тогда в моем воображенье По легким признакам красавицу мою; И с той поры бесплотное виденье Ношу в душе моей, ласкаю и люблю. И все мне кажется: живые эти речи В года минувшие слыхал когда-то я; И кто-то шепчет мне, что после этой встречи Мы вновь увидимся, как старые друзья. Тебе, Кавказ, суровый царь земли… Тебе, Кавказ, суровый царь земли, [222] Я посвящаю снова стих небрежный. Как сына, ты его благослови И осени вершиной белоснежной; От юных лет к тебе мечты мои Прикованы судьбою неизбежной, На севере – в стране тебе чужой — Я сердцем твой всегда и всюду твой. Еще ребенком робкими шагами Взбирался я на гордые скалы, Увитые туманными чалмами, Как головы поклонников аллы. Там ветер машет вольными крылами, Там ночевать слетаются орлы, Я в гости к ним летал мечтой послушной И сердцем был – товарищ их воздушный. С тех пор прошло тяжелых много лет, И вновь меня меж скал своих ты встретил. Как некогда ребенку, твой привет Изгнаннику был радостен и светел. Он пролил в грудь мою забвенье бед, И дружно я на дружний зов ответил; И ныне здесь, в полуночном краю, Все о тебе мечтаю и пою. Не плачь, не плачь, мое дитя… Не плачь, не плачь, мое дитя, [223] Не стоит он безумной муки. Верь, он ласкал тебя шутя, Верь, он любил тебя от скуки! И мало ль в Грузии у нас Прекрасных юношей найдется? Быстрей огонь их черных глаз, И черный ус их лучше вьется! Из дальней, чуждой стороны Он к нам заброшен был судьбою; Он ищет славы и войны, — И что ж он мог найти с тобою? Тебя он золотом дарил, Клялся, что вечно не изменит, Он ласки дорого ценил — Но слез твоих он не оценит! Приложения Эпиграммы, экспромты, шуточные стихотворения Эпиграмма Дурак и старая кокетка – все равно: [224] Румяны, горсть белил – все знание его!.. Мадригал «Душа телесна!» – ты всех уверяешь смело; Я соглашусь, любовию дыша: Твое прекраснейшее тело Не что иное, как душа!.. Эпиграммы Есть люди странные… Есть люди странные, которые с друзьями Обходятся как с сюртуками: Покуда нов сюртук: в чести – а там Забыт и подарен слугам!.. Тот самый человек пустой… Тот самый человек пустой, Кто весь наполнен сам собой. Поэтом (хоть и это бремя) Из журналиста быть тебе не суждено; Ругать, и льстить, и лгать в одно и то же время, Признаться – очень мудрено! Г-ву И… Аминт твой на глупца походит, Когда за счастием бежит; А под конец так крепко спит, Что даже сон другим наводит. Стыдить лжеца, шутить над дураком И спорить с женщиной – все то же, Что черпать воду решетом: От сих троих избавь нас, боже!.. Дамон, наш врач, о друге прослезился, Когда тот кончил жизнь; поныне он грустит (Но не о том, что жизни друг лишился): Пять раз забыл он взять билеты за визит!.. К Грузинову Скажу, любезный мой приятель, [225] Ты для меня такой смешной, Ты муз прилежный обожатель, Им даже жертвуешь собой!.. Напрасно, милый друг! коварных К себе не приманишь никак; Ведь музы женщины – итак, Кто ж видел женщин благодарных?.. В день рождения N.N. Чего тебе, мой милый, пожелать? Учись быть счастливым на разные манеры И продолжай беспечно пировать Под сенью Марса и Венеры… Моя мольба Да охранюся я от мушек, [226] От дев, не знающих любви, От дружбы слишком нежной и — От романтических старушек. Эпитафия (Утонувшему игроку) Кто яму для других копать трудился, Тот сам в нее упал – гласит писанье так. Ты это оправдал, бостонный мой чудак, Топил людей – и утопился. А. Д. З. О ты, которого клеврет твой верный Павел [227] В искусство ерников в младенчестве наставил; О ты, к которому день всякий Валерьян На ваньке приезжал ярыгой, глуп и пьян, Которому служил лакеем из лакеев Шут, алырь, женолаз, великий Теличеев, Приветствую тебя и твой триумвират: И кто сказать бы смел, что черт тебе не брат? Новогодние мадригалы и эпиграммы Н. Ф. И. [228] Дай бог, чтоб вечно вы не знали, [229] Что значат толки дураков, И чтоб вам не было печали От шпор, мундира и усов; Дай бог, чтоб вас не огорчали Соперниц ложные красы, Чтобы у ног вы увидали Мундир, и шпоры, и усы! Бухариной Не чудно ль, что зовут вас Вера? [230] Ужели можно верить вам? Нет, я не дам своим друзьям Такого страшного примера!.. Поверить стоит раз… но что ж? Ведь сам раскаиваться будешь, Закона веры не забудешь И старовером прослывешь! Трубецкому Нет! мир совсем пошел не так; [231] Обиняков не понимают; Скажи не просто: ты дурак — За комплимент уж принимают? Все то, на чем ума печать, Они привыкли ненавидеть! Так стану ж умным называть, Когда захочется обидеть! Г<-ну>Павлову Как вас зовут? ужель поэтом? [232] Я вас прошу в последний раз, Не называйтесь так пред светом: Фигляром назовет он вас! Пускай никто про вас не скажет: Вот стихотворец, вот поэт; Вас этот титул только свяжет С ним привилегий вовсе нет. Алябьевой Вам красота, чтобы блеснуть, [233] Дана; В глазах душа, чтоб обмануть, Видна!.. Но звал ли вас хоть кто-нибудь: Она? Л. Нарышкиной Всем жалко вас: вы так устали! [234] Вы не хотели танцевать — И целый вечер танцевали! Как, наконец, не перестать?.. Но если б все ценить умели Ваш ум, любезность ваших слов, Клянусь бессмертием богов — Тогда б мазурки опустели. Толстой Недаром она, недаром [235] С отставным гусаром. Бартеньевой Скажи мне: где переняла [236] Ты обольстительные звуки И как соединить могла Отзывы радости и муки? Премудрой мыслию вникал Я в песни ада, в песни рая, Но что ж? – нигде я не слыхал Того, что слышал от тебя я! Мартыновой Когда поспорить вам придется, [237] Не спорьте никогда о том, Что невозможно быть с умом Тому, кто в этом признается; Додо Кто с вами раз поговорил, [238] Тот с вами вечно спорить будет, Что ум ваш вечно не забудет И что другое все забыл! Умеешь ты сердца тревожить, Толпу очей остановить, Улыбкой гордой уничтожить, Улыбкой нежной оживить; Умеешь ты польстить случайно С холодной важностью лица И умника унизить тайно, Взяв пылко сторону глупца! Как в Талисмане стих небрежный, Как над пучиною мятежной Свободный парус челнока, Ты беззаботна и легка. Тебя не понял север хладный; В наш круг ты брошена судьбой, Как божество страны чужой, Как в день печали миг отрадный! Вашилову Вы старшина собранья, верно, [239] Так я прошу вас объявить, Могу ль я здесь нелицемерно В глаза всем правду говорить? Авось, авось займет нас делом Иль хоть забавит новый год, Когда один в собранье целом Ему навстречу не солжет; Итак, я вас не поздравляю; Что год сей даст вам – знает бог. Зато минувший, уверяю, Отмстил за вас как только мог! Кропоткиной Я оклеветан перед вами; [240] Как оправдаться я могу? Ужели клятвами, словами? Но как же! – я сегодня лгу!.. Щербатовой Поверю ль я, чтоб вы хотели [241] Покинуть общество Москвы, Когда от самой колыбели Ее кумиром были вы? Что даст вам скучный брег Невы: Ужель там больше веселятся, Ужели балов больше там? Нет, как мудрец, скажу я вам: Гораздо лучше оставаться. Булгакову На вздор и шалости ты хват [242] И мастер на безделки. И, шутовской надев наряд, Ты был в своей тарелке; За службу долгую и труд Авось наместо класса Тебе, мой друг, по смерть дадут Чин и мундир паяса. Сабуровой Как? вы поэта огорчили [243] И не наказаны потом? Три года ровно вы шутили Его любовью и умом? Нет! вы не поняли поэта, Его души печальный сон; Вы небом созданы для света, Но не для вас был создан он!.. Уваровой Вы мне однажды говорили, [244] Что не привыкли в свете жить: Не спорю в этом; но не вы ли Себя заставили любить? Все, что привычкою другие Приобретают – вы душой; И что у них слова пустые — То не обман у вас одной! Вы не знавали князь Петра… Вы не знавали князь Петра; [245] Танцует, пишет он порою, От ног его и от пера Московским дурам нет покою; Ему устать бы уж пора, Ногами – но не головою. <Н. Н. Арсеньеву> Дай бог, чтоб ты не соблазнялся [246] Приманкой сладкой бытия, Чтоб дух твой в небо не умчался, Чтоб не иссякла плоть твоя; Пусть покровительство судьбины Повсюду будет над тобой, Чтоб ум твой не вскружили вины И взор красавицы младой; Ланиты и вино нередко Фальшивой краскою блестят; Вино поддельное, кокетка Для головы и сердца – яд! <Эпиграмма на Н. Кукольника> В Большом театре я сидел, [247] Давали Скопина: я слушал и смотрел. Когда же занавес при плесках опустился, Тогда сказал знакомый мне один: «Что, братец! жаль! – вот умер и Скопин!.. Ну, право, лучше б не родился». <Эпиграмма на Ф. Булгарина, I> Россию продает Фадей [248] Не в первый раз, как вам известно, Пожалуй, он продаст жену, детей И мир земной и рай небесный, Он совесть продал бы за сходную цену, Да жаль, заложена в казну. <Эпиграмма на Ф. Булгарина, II> Россию продает Фадей И уж не в первый раз, злодей. Се Маккавей-водопийца кудрявые речи раскинул как сети… Се Маккавей-водопийца кудрявые речи раскинул как сети, [249] Злой сердцелов! ожидает добычи, рекая в пустыне, Сухосплетенные мышцы расправил и, корпии Вынув клоком из чутких ушей, уловить замышляет Слово обидное, грозно вращая зелено-сереющим оком, Зубом верхним о нижний, как уголь черный, щелкая. Остаться без носу – наш Маккавей боялся, Приехал на воды – и с носом он остался. <А. Петрову> Ну что скажу тебе я спросту? [250] Мне не с руки хвала и лесть: Дай бог тебе побольше росту — Другие качества все есть. <А. А. Олениной> Ах! Анна Алексевна, Какой счастливый день! Судьба моя плачевна, Я здесь стою как пень. И что сказать – не знаю, А мне кричат: «Plus vite!» [251] Я счастья вам желаю, Et je vous felicite. [252] <Э. К. Мусиной-Пушкиной> Графиня Эмилия — Белее чем лилия, Стройней ее талии На свете не встретится. И небо Италии В глазах ее светится. Но сердце Эмилии Подобно Бастилии. <К М. И. Цейдлеру> Русский немец белокурый [253] Едет в дальную страну, Где косматые гяуры Вновь затеяли войну. Едет он, томим печалью, На могучий пир войны; Но иной, не бранной сталью Мысли юноши полны. <Портрету старого гусара> Смотрите, как летит, отвагою пылая… [254] Порой обманчива бывает седина; Так мхом покрытая бутылка вековая Хранит струю кипучего вина. Посреди небесных тел… Посреди небесных тел [255] Лик луны туманный: Как он кругл и как он бел, Точно блин с сметаной… Кажду ночь она в лучах Путь проходит млечный… Видно, там на небесах Масленица вечно! <Эпиграмма> Под фирмой иностранной иноземец [256] Не утаил себя никак — Бранится пошло: ясно немец; Похвалит: видно, что поляк. И. П. Мятлеву На наших дам морозных [257] С досадой я смотрю, Угрюмых и серьезных Фигур их не терплю. Вот дама Курдюкова, Ее рассказ так мил, Я от слова до слова Его бы затвердил. Мой ум скакал за нею, И часто был готов Я броситься на шею К madame de-Курдюков. <А. А. Углицкой> Ma chere Alexandrine, [258] Простите, же ву при, За мной армейский чин Все, что je vous ecris; Меж тем, же ву засюр, Ich wunsche счастья вам, Surtout beaucoup d’amour Quand vous serez Мадам. Расписку просишь ты, гусар… Расписку просишь ты, гусар, — [259] Я получил твое посланье; Родилось в сердце упованье, И легче стал судьбы удар; Твои пленительны картины И дерзкой списаны рукой; В твоих стихах есть запах винный — А рифмы льются м…ей. Борделя грязная свобода Тебя в пророки избрала; Давно для глаз твоих природа Покров обманчивый сняла; Чуть тронешь ты жезлом волшебным Хоть отвратительный предмет, Стихи звучат ключом целебным, И люди шепчут: он поэт! Так некогда в степи безводной Премудрый пастырь Аарон Услышал плач и вопль народный, И жезл священный поднял он, И на челе его угрюмом Надежды луч блеснул живой, И тронул камень он немой, — И брызнул ключ с приветным шумом Новорожденною струей. Надежда Петровна… Надежда Петровна, [260] Отчего так неровно Разобран ваш ряд, И локон небрежный Над шейкою нежной… На поясе нож. C’est un vers qui cloche. [261] Он был в краю святом… Он был в краю святом, [262] На холмах Палестины. Стальной его шелом Иссекли сарацины. Понес он в край святой Цветущие ланиты; Вернулся он домой Плешивый и избитый. Неверных он громил Обеими руками — Ни жен их не щадил, Ни малых с стариками. Встречаясь с ним подчас, Смущалися красотки; Он п… их не раз, Перебирая четки. Вернулся он в свой дом Без славы и без злата; Глядит – детей Содом, Жена его брюхата. Пришибло старика… Югельский барон (Ал. М. В-ой) [263]