1

Всю ночь у пушек пролежали Мы без палаток, без огней, Штыки вострили да шептали Молитву родины своей. Шумела буря до рассвета; Я, голову поднял с лафета, Товарищу сказад: «Брат, слушай песню непогоды: Она дика, как песнь свободы». Но, вспоминая прежни годы, Товарищ не слахал.

2

Пробили зорю барабаны, Восток туманный побелел, И от врагов удар нежданный На батарею прилетел. И вождь сказал перед полками: «Ребята, не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой, Как наши братья умирали». И мы погибнуть обещали, И клятву верности сдержали Мы в бородинский бой.

3

Что Чесма, Рымник и Полтава? Я, вспомня, леденею весь, Там души волновала слава, Отчаяние было здесь. Безмолвно мы ряды сомкнули, Гром грянул, завизжали пули, Перекрестился я. Мой пал товарищ, кровь лилася, Душа от мщения тряслася, И пуля смерти понеслася Из моего ружья.

4

Марш, марш! пошли вперед, и боле Уж я не помню ничего. Шесть раз мы уступали поле Врагу и брали у него. Носились знамена, как тени, Я спорил о могильной сени, В дыму огонь блестел, На пушки конница летала, Рука бойцов колоть устала, И ядрам пролетать мешала Гора кровавых тел.

5

Живые с мертвыми сравнялись, И ночь холодная пришла, И тех, которые остались, Густою тьмою развела. И батареи замолчали, И барабаны застучали, Противник отступил; Но день достался нам дороже! В душе сказав: помилуй боже! На труп застывший, как на ложе, Я голову склонил.

6

И крепко, крепко наши спали Отчизны в роковую ночь. Мои товарищи, вы пали! Но этим не могли помочь. Однако же в преданьях славы Все громче Рымника, Полтавы Гремит Бородино. Скорей обманет глас пророчий, Скорей небес погаснут очи, Чем в памяти сынов полночи Изгладится оно. Мой дом Мой дом везде, где есть небесный свод, Где только слышны звуки песен, Все, в чем есть искра жизни, в нем живет, Но для поэта он не тесен. До самых звезд он кровлей досягает, И от одной стены к другой — Далекий путь, который измеряет Жилец не взором, но душой. Есть чувство правды в сердце человека, Святое вечности зерно: Пространство без границ, теченье века Объемлет в краткий миг оно. И всемогущим мой прекрасный дом Для чувства этого построен, И осужден страдать я долго в нем, И в нем лишь буду я спокоен. Смерть Ласкаемый цветущими мечтами, Я тихо спал, и вдруг я пробудился, Но пробужденье тоже было сон; И думая, что цепь обманчивых Видений мной разрушена, я вдвое Обманут был воображеньем, если Одно воображение творит Тот новый мир, который заставляет Нас презирать бесчувственную землю. Казалось мне, что смерть дыханьем хладным Уж начинала кровь мою студить; Не часто сердце билося, но крепко, С болезненным каким-то содроганьем, И тело, видя свой конец, старалось Вновь удержать души нетерпеливой Порывы, но товарищу былому С досадою душа внимала, и укоры Их расставанье сделали печальным. Между двух жизней в страшном промежутке Надежд и сожалений, ни об той, Ни об другой не мыслил я, одно Сомненье волновало грудь мою, Последнее сомненье! Я не мог Понять, как можно чувствовать блаженство Иль горькие страдания далеко От той земли, где в первый раз я понял, Что я живу, что жизнь моя безбрежна, Где жадно я искал самопознанья, Где столько я любил и потерял, Любил согласно с этим бренным телом, Без коего любви не понимал я. Так думал я и вдруг душой забылся, И чрез мгновенье снова жил я, Но не видал вокруг себя предметов Земных и более не помнил я Ни боли, ни тяжелых беспокойств О будущей судьбе моей и смерти: Все было мне так ясно и понятно, И ни о чем себя не вопрошал я, Как будто бы вернулся я туда, Где долго жил, где все известно мне, И лишь едва чувствительная тягость В моем полете мне напоминала Мое земное, краткое изгнанье. Вдруг предо мной в пространстве бесконечном С великим шумом развернулась книга Под неизвестною рукой. И много Написано в ней было. Но лишь мой Ужасный жребий ясно для меня Начертан был кровавыми словами: Бесплотный дух, иди и возвратись На землю. Вдруг пред мной исчезла книга, И опустело небо голубое; Ни ангел, ни печальный демон ада Не рассекал крылом полей воздушных, Лишь тусклые планеты, пробегая, Едва кидали искру на пути. Я вздрогнул, прочитав свой жребий. Как? Мне лететь опять на эту землю, Чтоб увидать ряды тех зол, которым Причиной были детские ошибки? Увижу я страдания людей, И тайных мук ничтожные причины, И к счастию людей увижу средства, И невозможно будет научить их. Но так и быть, лечу на землю. Первый Предмет могила с пышным мавзолеем, Под коим труп мой люди схоронили. И захотелося мне в гроб проникнуть, И я сошел в темницу, длинный гроб, Где гнил мой труп, и там остался я. Здесь кость была уже видна, здесь мясо Кусками синее висело, жилы там Я примечал с засохшею в них кровью. С отчаяньем сидел я и взирал, Как быстро насекомые роились И жадно поедали пищу смерти. Червяк то выползал из впадин глаз, То вновь скрывался в безобразный череп. И что же? каждое его движенье Меня терзало судорожной болью. Я должен был смотреть на гибель друга, Так долго жившего с моей душою, Последнего, единственного друга, Делившего ее печаль и радость, И я помочь желал, но тщетно, тщетно. Уничтоженья быстрые следы Текли по нем, и черви умножались, И спорили за пищу остальную, И смрадную, сырую кожу грызли. Остались кости, и они исчезли, И прах один лежал наместо тела. Одной исполнен мрачною надеждой, Я припадал на бренные остатки, Стараясь их дыханием согреть Иль оживить моей бессмертной жизнью; О, сколько б отдал я тогда земных Блаженств, чтоб хоть одну, одну минуту Почувствовать в них теплоту. Напрасно, Закону лишь послушные, они Остались хладны, хладны как презренье. Тогда изрек я дикие проклятья На моего отца и мать, на всех людей. С отчаяньем бессмертья долго, долго, Жестокого свидетель разрушенья, Я на творца роптал, страшась молиться, И я хотел изречь хулы на небо, Хотел сказать… Но замер голос мой, и я проснулся. Стансы Автограф стихотворения «Стансы» (1830) с портретом Сушковой Мне любить до могилы творцом суждено! Но по воле того же творца Все, что любит меня, то погибнуть должно Иль, как я же, страдать до конца. Моя воля надеждам противна моим, Я люблю и страшусь быть взаимно любим. На пустынной скале незабудка весной Одна без подруг расцвела, И ударила буря и дождь проливной, И как прежде недвижна скала; Но красивый цветок уж на ней не блестит, Он ветром надломлен и градом убит. Так точно и я под ударом судьбы, Как утес, неподвижен стою, Но не мысли никто перенесть сей борьбы, Если руку пожмет он мою; Я не чувств, но поступков своих властелин, Я несчастлив пусть буду – несчастлив один. Солнце осени Люблю я солнце осени, когда, Меж тучек и туманов пробираясь, Оно кидает бледный, мертвый луч На дерево, колеблемое ветром, И на сырую степь. Люблю я солнце, Есть что-то схожее в прощальном взгляде Великого светила с тайной грустью Обманутой любви; не холодней Оно само собою, но природа И все, что может чувствовать и видеть, Не могут быть согреты им; так точно И сердце: в нем все жив огонь, но люди Его понять однажды не умели, И он в глазах блеснуть не должен вновь, И до ланит он вечно не коснется. Зачем вторично сердцу подвергать Себя насмешкам и словам сомненья? Поток Источник страсти есть во мне Великий и чудесный; Песок серебряный на дне, Поверхность лик небесный; Но беспрестанно быстрый ток Воротит и крутит песок, И небо над водами Одето облаками. Родится с жизнью этот ключ И с жизнью исчезает; В ином он слаб, в другом могуч, Но всех он увлекает; И первый счастлив, но такой Я праздный отдал бы покой За несколько мгновений Блаженства иль мучений. К*** Не ты, но судьба виновата была, [108] Что скоро ты мне изменила, Она тебе прелести женщин дала, Но женское сердце вложила. Как в море широком следы челнока, Мгновенье его впечатленья, Любовь для него, как веселье, легка, А горе не стоит мгновенья. Но в час свой урочный узнает оно Цепей неизбежное бремя. Прости, нам расстаться теперь суждено, Расстаться до этого время. Тогда я опять появлюсь пред тобой, И речь моя ум твой встревожит, И пусть я услышу ответ роковой, Тогда ничего не поможет. Нет, нет! милый голос и пламенный взор Тогда своей власти лишатся; Вослед за тобой побежит мой укор, И в душу он будет впиваться. И мщенье, напомнив, что я перенес, Уста мои к смеху принудит, Хоть эта улыбка всех, всех твоих слез Гораздо мучительней будет. Ночь В чугун печальный сторож бьет, [109] Один я внемлю. Глухо лают Вдали собаки. Мрачен свод Небес, и тучи пробегают Одна безмолвно за другой, Сливаясь под ночною мглой. Колеблет ветер влажный, душный Верхи дерев, и с воем он Стучит в оконницы. Мне скучно, Мне тяжко бденье, страшен сон; Я не хочу, чтоб сновиденье Являло мне ее черты; Нет, я не раб моей мечты, Я в силах перенесть мученье Глубоких дум, сердечных ран, Все, – только не ее обман. Я не скажу «прости» надежде, Молве не верю; если прежде Она могла меня любить, То ей ли можно изменить? Но отчего же? Разве нету Примеров, первый ли урок Во мне теперь дается свету? Как я забыт, как одинок. Шуми, шуми же, ветер ночи, Играй свободно в небесах И освежи мне грудь и очи. В груди огонь, слеза в очах, Давно без пищи этот пламень, И слезы падают на камень. К себе Как я хотел себя уверить, Что не люблю ее, хотел Неизмеримое измерить, Любви безбрежной дать предел. Мгновенное пренебрежешь Ее могущества опять Мне доказало, что влеченье Души нельзя нам побеждать; Что цепь моя несокрушима, Что мой теперешний покой Лишь глас залетный херувима Над сонной демонов толпой. Душа моя должна… Душа моя должна прожить в земной неволе Недолго. Может быть, я не увижу боле Твой взор, твой милый взор, столь нежный для других, Звезду приветную соперников моих; Желаю счастья им. Тебя винить безбожно За то, что мне нельзя все, все, что им возможно; Но если ты ко мне любовь хотела скрыть, Казаться хладною и в тишине любить, Но если ты при мне смеялась надо мною, Тогда как внутренно полна была тоскою, То мрачный мой тебе пускай покажет взгляд. Кто более страдал, кто боле виноват! Песня Колокол стонет, Девушка плачет, И слезы по четкам бегут. Насильно, Насильно От мира в обители скрыта она, Где жизнь без надежды и ночи без сна. Так мое сердце Грудь беспокоит И бьется, бьется, бьется. Велела, Велела Судьба мне любовь от него оторвать И деву забыть, хоть тому не бывать. Смерть и бессмертье, Жизнь и погибель И деве и сердцу ничто; У сердца И девы Одно лишь страданье, один лишь предмет: Ему счастья надо, ей надобен свет. Пускай поэта обвиняет… Пускай поэта обвиняет Насмешливый, безумный свет, Никто ему не помешает, Он не услышит мой ответ. Я сам собою жил доныне, Свободно мчится песнь моя, Как птица дикая в пустыне, Как вдаль по озеру ладья. И что за дело мне до света, Когда сидишь ты предо мной. Когда рука моя согрета Твоей волшебною рукой; Когда с тобой, о дева рая, Я провожу небесный час, Не беспокоясь, не страдая, Не отворачивая глаз. Слава К чему ищу так славы я? Известно, в славе нет блаженства, Но хочет все душа моя Во всем дойти до совершенства. Пронзая будущего мрак, Она, бессильная, страдает И в настоящем все не так, Как бы хотелось ей, встречает. Я не страшился бы суда, Когда б уверен был веками, Что вдохновенного труда Мир не обидит клеветами; Что станут верить и внимать Повествованью горькой муки И не осмелятся равнять С земным небес живые звуки. По не достигну я ни в чем Того, что так меня тревожит: Все кратко на шару земном, И вечно слава жить не может. Пускай поэта грустный прах Хвалою освятит потомство, Где ж слава в кратких похвалах? Людей известно вероломство. Другой заставит позабыть Своею песнию высокой Певца, который кончил жить, Который жил так одинокой. Вечер Когда садится алый день За синий край земли, Когда туман встает и тень Скрывает все вдали, — Тогда я мыслю в тишине Про вечность и любовь, И чей-то голос шепчет мне: Не будешь счастлив вновь. И я гляжу на небеса С покорною душой, Они свершали чудеса, Но не для нас с тобой, Не для ничтожного глупца, Которому твой взгляд Дороже будет до конца Небесных всех наград. Унылый колокола звон… Унылый колокола звон В вечерний час мой слух невольно потрясает, Обманутой душе моей напоминает И вечность и надежду он. И если ветер, путник, одинокой, Вдруг по траве кладбища пробежит, Он сердца моего не холодит: Что в нем живет, то в нем глубоко. Я чувствую – судьба не умертвит Во мне возросший деятельный гений; Но что его на свете сохранит От хитрой клеветы, от скучных наслаждений, От истощительных страстей, От языка ласкателей развратных И от желаний, непопятных Умам посредственных людей? Без пищи должен яркий пламень Погаснуть на скале сырой: Холодный слушатель есть камень, Попробуй раз, попробуй и открой Ему источники сердечного блаженства, Он станет толковать, что должно ощутить; В простом не видя совершенства, Он не привык прекрасное ценить, Как тот, кто в грудь втеснить желал бы всю природу, Кто силится купить страданием своим И гордою победой над земным Божественной души безбрежную свободу. Хоть давно изменила мне радость… Хоть давно изменила мне радость, Как любовь, как улыбка людей, И померкнуло прежде, чем младость, Светило надежды моей, Но судьбу я и мир презираю, Но нельзя им унизить меня, И я хладно приход ожидаю Кончины иль лучшего дня. Словам моим верить не станут, Но клянуся в нелживости их: Кто сам был так часто обманут, Обмануть не захочет других. Пусть жизнь моя в бурях несется, Я беспечен, я знаю давно, Пока сердце в груди моей бьется, Не увидит блаженства оно. Одна лишь сырая могила Успокоит того, может быть, Чья душа слишком пылко любила, Чтобы мог его мир полюбить. Русская песня